Юстуса и его шейкер для протеиновых коктейлей. Все остальное на месте. Я напрасно боялась, что вернусь из Гамбурга в пустой дом.
Интересно, а госпожа Хельмштедт что-то заметила?
«Вряд ли», — размышляю я. Этот пентхаус кристально чистый. Все наши пожитки Юстус отправил во встроенные шкафы, которые архитектор спроектировал специально по его заказу. На каждом углу минималистичные двери, которые сливаются с деревянными панелями и обоями. Повсюду встроенные шкафы, все замеры произведены с точностью до миллиметра. И в ванной тоже. Юстус с помощником выделили даже для самого маленького флакона духов отдельное место.
«Отвратительно», — размышляю я и отстраненно делаю глоток кофе. Он остыл. Оставляю чашку на столе и встаю со стула.
Медленно направляюсь по коридору в спальню, открываю раздвижную дверь в гардеробную мужа и осторожно заглядываю внутрь: одежды Юстуса нет. Ни единой вещи.
Я возвращаюсь, теперь уже немного быстрее, в прихожую, открываю встроенный шкаф для верхней одежды. Выдвигаю огромные ящики, которые Юстус отвел специально для своей обуви. Пусто.
Я сглатываю. Медленно иду в гостиную. Опускаюсь в кресло, откидываюсь назад, пока кресло не начинает поддерживать спину. Чувствую прохладу и гладкость кожи под ногами.
А потом я сижу. Сижу долго.
Ничего не помню.
Трещина проходит сквозь меня. Вот один конец. Вот второй. А я… Я никак не могу собрать все воедино. В голове вата. Я не знаю, что мне делать. Лишь когда все тело пробирает легкий озноб, мне удается вернуться в реальность. «Я всегда мерзла в этих креслах», — думаю я. Эта мысль совершенно ясна. Кожа холодная — и остается такой. Сколько бы ты на ней ни сидел.
Я со вздохом выбираюсь из кресла, подбегаю к оконному фасаду, открываю тяжелую дверь на террасу и выхожу прямо на свет. К счастью, сегодня солнечно. Я вытягиваю лицо вверх и позволяю лучам солнца согреть его. Надо мной — кристально чистое небо. Машины и вся городская суета остались внизу. Наш пентхаус расположился на восемнадцатом этаже. «Спокойствие, — размышляю я, — которое дарит мне высота, — это единственное, что мне всегда нравилось в нашей квартире». Вот это да! На секунду я сама себе удивляюсь, поворачиваюсь и смотрю на гостиную: «Неужели я действительно не любила в нашем доме ничего, кроме этой высоты?» Мой взгляд изучающе скользит по открытому пространству прямо передо мной: без единого выступа, без малейшей помехи деревянный пол в квартире переходит в светлые плиты из натурального камня, на которых я сейчас стою на террасе.
Я сбита с толку. Зачем вообще двум людям, живущим порознь, столько места? И столько хлама?
Юстус явно питает слабость к классическим элементам дизайна. Чтобы собрать их, он разъезжает по всей Европе. Со временем наш пентхаус стал его выставочной площадкой, его святилищем дизайна.
Особенно он гордится шестью креслами-тюльпанами вокруг круглого мраморного стола. Под потолком красуется незаменимый элемент — люстра-артишок. Раньше все эти слова ничего мне не говорили, но, будучи женой Юстуса, мне ничего не оставалось, кроме как разобраться во всем этом.
Юстус превратил нашу квартиру в модерн середины века. Он настаивал на паркете из дерева грецкого ореха, на латунной фурнитуре дверей, а еще на коврах, в узоре которых преобладают коричневые и красные тона. В качестве «резкого контраста», как выразился сам Юстус, служили дорогие черные кресла и гигантский, изготовленный на заказ и стоящий в центре комнаты кожаный диван. При желании на нем смогут поместиться человек двадцать, если не больше. Просто ужас! При взгляде на все это я издаю тихий стон. Это черное страшилище в центре комнаты просто отвратительно. Провести на нем уютный вечер за чтением книг явно не получится.
Мой взгляд скользит высоко к потолку, к огромным порам бетона. Как же ужасно это смотрится. «Всегда ненавидела бетон, — размышляю я, — как ненавидела болтовню архитекторов о его “живости, структуре и тепле».
— Фу! — произношу я вслух, обращаясь к самой себе. — Серая, холодная и мертвая масса — вот что такое бетон.
Пока мои слова эхом проносятся по всей квартире, я вдруг начинаю чувствовать себя некомфортно в роли наблюдателя. Могу ли и имею ли я право прямо сейчас разнести в пух и прах собственный дом? Что вообще происходит? Это все из-за моей скрытой злости на Юстуса или я действительно жила в квартире, которая мне вообще не нравится? Жила в ней годами?
Как вопросы, так и ответы на них, которые зловеще маячат где-то вдалеке, лишают меня всякого самообладания. И не только. Они заставляют меня бояться.
Бояться собственной жизни.
Равнодушие
Как же я любила эти губы с чувственным изгибом. Это было первое, что привлекло меня в Юстусе. Тогда, во время нашего собеседования в «Ламберти». Я до сих пор вижу, как мы сидим друг напротив друга. Я, кандидатка на получение места, устроилась на самом краю стула, сосредоточенная, с прямой спиной. Он, высокий, элегантно одетый мужчина, немного отодвинулся от стола и свободно сложил свои худые, слегка загорелые руки на коленях. Он внимателен. Нет, скорее, он сосредоточен. Голос спокойный, почти что тихий, дружелюбный. И эти нежные, но такие выразительные губы.
Помню, как я старалась не только смотреть на них, но и слушать, понимать, что они говорят. Например, что Юстус рад, что нашел меня, и как он будет рад, если мы будем работать вместе.
Я влюбилась в него без памяти. С первой же секунды. А потом эти губы.
— С газом или без?
Вопрос вырывает меня из воспоминаний, из моего прошлого. Я растерянно поднимаю взгляд и вижу перед собой уже раздраженного официанта, который пока еще старается сохранять дружелюбный вид.
— Вам воду с газом или без? — повторяет он.
Я покашливаю, смотрю на официанта, потом на Юстуса.
— Фрауке, — теперь и Юстус покашливает, — нужно сделать заказ.
Он говорит со мной как с глупым ребенком, и я снова чувствую себя олицетворением ненадлежащего поведения.
Вот черт, я совершенно не в себе. Возвращение во Франкфурт, встреча с Юстусом — все это сильно подорвало мое состояние. Я сглатываю, беру себя в руки, поднимаю взгляд от губ Юстуса.
— Без, — я пытаюсь говорить тверже, но не могу сказать больше ни слова.
Получив ответ, довольный официант быстро уходит.
За нашим столом воцаряется молчание. Я не знаю, что говорить. Смотрю то на яркий древесный узор на столе, то на лицо мужа. «В один момент черты его лица стали странно чужими, — размышляю я, — они приобрели какую-то новую резкость». Юстус всегда был немного похож на известного модельера Вольфганга Йопа, а сегодня это сходство стало
