Кейлин – не умоляюще, как она ожидала, но настороженно. Жрица заморгала. Неужто мальчик и впрямь хочет уйти к назарянам?
– Дитя, дитя, – понимающе проговорил Иосиф, – я вовсе не пытаюсь давить на тебя. В свой срок ты выберешь сам…
На языке у Кейлин крутилась сотня ответов, но она промолчала. Не спорить же о религии со стариком на смертном одре! Но чтобы боги да назначили безотрадный и пресный монашеский удел этому ребенку, которого сама Владычица Фаэри назвала «Сыном Ста Королей», – такое у жрицы просто в голове не укладывалось!
Отец Иосиф закрыл глаза. Видя, что он задремывает, Кейлин выпустила его руку.
Выйдя из хижины, жрица оглянулась по сторонам, высматривая молодого монашка, который их впустил. Но поджидал их не кто иной, как брат Павел: глаза его пылали такой яростью, что, по-видимому, только уважение к умирающему удерживало его от бранных слов.
При виде Гавена взгляд его немного смягчился.
– Брат Алан написал новый гимн. Придешь завтра его разучивать?
Гавен кивнул, и возмущенный отец Павел зашагал прочь, шурша истрепанным подолом серой рясы по камням.
В течение последующих нескольких дней Гавен в страхе ждал известия о том, что отец Иосиф скончался. Но, как ни удивительно, этого не случилось. Отец Иосиф продолжал цепляться за жизнь, а с приближением праздника Белтайн Гавена отвлекли другие заботы. В канун Белтайна ему и еще двоим отрокам предстояло пройти посвящение, и его одолевал страх.
Юноша сам не знал, как выразить свои чувства в словах. На самом-то деле никто его не спрашивал, а хочет ли он стать друидом; считалось само собою разумеющимся, что, раз он завершил первую ступень обучения, то будет продолжать учиться и дальше. Один только отец Иосиф предположил, что у него есть и другой выбор, но, хотя Гавен восхищался самоотреченной набожностью назарян и внимал их проповедям с превеликой пользой для себя, их образ жизни казался ему еще более ограниченным и косным, нежели у друидов на Торе. По крайней мере, друиды не вовсе отгородились от женщин.
Община Авалона унаследовала традиции Лесной обители, но Кейлин не принуждала своих подопечных соблюдать правила, которые некогда установили тамошние друиды, считаясь с предрассудками римлян. Жрецы и жрицы Тора по большей части жили в целомудрии, но запреты снимались в Белтайн и в день середины лета, когда сила, рожденная от союза мужчины и женщины, напитывала землю жизнью. Но участвовать в этих обрядах могли только те, кто уже принес обеты.
Шианну посвятили в жрицы еще прошлой осенью. Это будет ее первый обряд Белтайна. В своих снах Гавен видел, как тело девушки сияет в свете священных костров, и, просыпаясь, стонал от неутоленного желания – его собственное тело недвусмысленно откликалось на эти грезы.
Одно время – еще до того, как веления плоти заявили о себе столь властно, кружа голову и смущая душу, – Гавена и впрямь манила мудрость друидов, ожидающая в конце жреческого пути. Но это непорочное стремление давно угасло. Назаряне утверждали, что возлечь с женщиной – это чернейший из грехов. Поразят ли его боги за нечестие, если он соглашается принять обеты друидов только потому, что желает Шианну? Но ведь им движет не просто вожделение, говорил он себе. То, что он испытывает к Шианне – это не что иное, как любовь! Но после ее посвящения Гавен еще ни разу не оставался с девушкой наедине. Чувствует ли она то же самое, что и он – или относится к нему просто как к другу, с сестринской теплотой?
В смятении чувств Гавен устремлял взгляд за болота, к далекой линии холмов: так пойманная птица смотрит на вольный мир сквозь прутья клетки. Наверное, в римских владениях мальчику стать мужчиной проще. А как сложилась бы его жизнь, если бы его взял на воспитание отец его отца Мацеллий, а не Кейлин? Порою безмятежный покой Авалона казался ему тюрьмой: Гавену так надоедало видеть изо дня в день одни и те же лица, что ему хотелось закричать. А вот римлянин – гражданин мира.
Гавен прикидывал про себя, что если бы поехал к Мацеллию, то стал бы солдатом, как и его отец. Солдатам полагается просто выполнять приказы, а не принимать решения, как вот сейчас. Порою такая участь представлялась мальчику очень даже завидной. А в другие дни ему казалось, что все вокруг пытаются им командовать, и все требуют разного, и хотелось ему только свободы.
Однажды утром, когда Гавен вышел вместе с прочими друидами встречать рассвет, от подножия холма донеслись сетования и плач. Юноша поглядел вниз – и все понял еще до того, как увидел, что монахи жмутся друг к дружке, словно растерянные дети.
– Увы, – промолвил брат Алан. По его бледным щекам текли слезы. – Наш отец Иосиф покинул нас. Брат Павел зашел нынче утром к нему в хижину – а тот неживой лежит: тело уже и остыть, и окоченеть успело. Не след мне плакать, – продолжал монах, – я ведь знаю, что он ныне на небесах с Господом нашим. Но так горько думать, что ушел он один, в темноте, и не было рядом сыновей, чтоб его утешить, а еще горше – что он с нами не попрощался. Даже когда он уже занедужил, нас поддерживала мысль о том, что он с нами. Он был нам отцом. Как же нам теперь жить дальше?
Гавен кивнул. В горле у него стеснилось: юноше вспомнился тот необыкновенный день, когда старик рассказывал им с Кейлин о том, как попал на Авалон. Гавен не видел Света, о котором говорил отец Иосиф, – но видел его отражение в глазах старика и не думал, что священник умер в одиночестве.
– Он был отцом и мне. Я сбегаю на холм и скажу всем. – Но, спеша вверх по тропе, думал Гавен о Кейлин.
В тот же день Владычица Авалона в сопровождении жрецов и жриц спустилась с Тора выразить свои соболезнования – и, как и прежде, взяла с собою Гавена. Утренняя суматоха уже улеглась. Из круглой церквушки доносилось протяжное пение. Друиды столпились снаружи, а Гавен подошел к дверям.
Тело старика покоилось в гробу перед алтарем, повсюду вокруг горели светильники. Курился ладан; призрачные силуэты монахов терялись в густых клубах благовонного дыма, но на краткий миг Гавену почудилось, что над ними парят лучезарные тени, как если бы ангелы, о которых так много рассказывал отец Иосиф, несли стражу над покойным. Внезапно от группы коленопреклоненных теней отделилась одна: словно почувствовав на себе святотатственный взгляд язычника, из сумрака выступил отец Павел.
Назарянин вышел за порог: Гавен отступил на шаг. Глаза Павла
