спрашивал… Нет, она тебе не солгала, – быстро добавил Гавен. – Когда ты к ней приехал, она еще не знала, где я.
– И где же ты был? – Вопрос прозвучал мягко, однако Гавен всей кожей почувствовал опасность. Но ведь все это в прошлом – что за беда, даже если старик и узнает, как было дело?
– Одна из воспитанниц постарше, которая приглядывала за детьми в Лесной обители, спрятала меня, когда мой второй дед, архидруид, взял под стражу мою мать и моего отца. А потом – когда все закончилось – Кейлин забрала меня на Авалон.
– Из друидов Лесной обители никого больше не осталось, – рассеянно проговорил Мацеллий. – Бендейгид, твой второй дед, умер в прошлом году – говорят, так до последней минуты и молол какую-то чушь о священных королях. А я и не знал, что в южной Британии еще живут друиды… И где же он, этот твой «Авалон»?
Вопрос застал юношу врасплох. Гавен ответил раньше, чем задумался, а зачем, собственно, старику понадобилось это знать.
– Это совсем маленькая обитель, – сбивчиво пробормотал он. – Дом, где живут женщины и несколько стариков; а у подножия холма – община назарян.
– Понимаю, почему крепкому юноше в расцвете сил захотелось оттуда сбежать… – Мацеллий встал; Гавен позволил себе расслабиться. – Ты читать умеешь?
– Я умею читать и писать на латыни – примерно так же, как на ней говорю – то есть не ахти как, – отозвался Гавен. Перед дедом явно не стоило хвастаться, что друиды заставили его заучить наизусть огромное количество всевозможных сведений. – А еще я играю на арфе. Но, по правде сказать, самые мои полезные навыки вот какие: я хорошо знаю лес, и охотник из меня неплохой, – добавил юноша, вспоминая, чему учился у Владычицы Фаэри.
– Ну, допустим. Что ж, уже недурно. Мацеллии всегда служили в армии, – добавил старик, внезапно смутившись. – Хочешь стать солдатом?
В глазах Мацеллия загорелась надежда. Гавен попытался изобразить улыбку. «Еще полмесяца назад я собирался стать жрецом-друидом», – подумал про себя он. Поступить на военную службу означало отречься от этой части своего наследия окончательно и бесповоротно. А Мацеллий между тем продолжал:
– Я подыщу тебе место. В армии скучать не приходится, а ежели новобранец мозгами не обделен, он сумеет выслужиться из рядовых в офицеры. Конечно, когда в стране царит мир, продвигаться по службе не так просто, но, может, когда ты немного поднаберешься опыта, тебя отправят куда-нибудь на границу. А тем временем надо бы нам поправить тебе произношение и грамматику – ты ж, в конце концов, римлянин, но по твоей латыни этого не скажешь.
Гавен кивнул, и дед его просиял улыбкой.
Весь следующий месяц Гавен провел в доме Мацеллия: днем он сопровождал старика в прогулках по городу, а вечерами читал ему вслух речи Цицерона или рассказ Тацита о войнах Агриколы. Усыновление Гавена было должным образом засвидетельствовано перед магистратами, и юноше преподали первые уроки по ношению тоги – в сравнении с ее бессчетными складками облачения друидов казались образчиками простоты.
В часы бодрствования Гавен полностью погружался в мир Рима. И лишь ночами душа его тосковала по Авалону. Ему снилось, как Кейлин наставляет послушниц. Чело ее избороздили новые морщины; время от времени она устремляла взгляд на север. Гавену так хотелось сообщить ей, что с ним все в порядке, но, проснувшись, он понимал, что не сможет послать ей весточку, не подвергая опасности Авалон.
В канун Белтайна он забылся неспокойным сном: ему привиделся Тор в слепящем свете праздничных костров. Но вот Шианну он не видел. В поисках ее духа дух юноши кружил по окрестностям и удалялся от холма все дальше, влекомый к девушке словно магнитом. На Торе Шианны не было; она обнаружилась на каменной скамье подле священного источника.
«Без тебя мне не в радость танцевать среди костров. Зачем ты меня оставил? Ты разве меня не любишь?» – печально вопрошал ее призрак во сне.
«Я люблю тебя, – отвечал Гавен, – но ведь в день Белтайна все воздают должное Богу и Богине…»
«Все, кроме девы – хранительницы источника, – отвечала она с горькой гордостью. – Теперь над назарянами главенствует отец Павел; он не дозволяет им сноситься с Авалоном. Однако ж своих святых женщин у них нет, а ведь даже Павел не в силах отменить последнюю волю отца Иосифа: поэтому священный источник хранит дева с Авалона. Пока я соблюдаю этот обет, мне дозволено жить в непорочности и ждать тебя… – Шианна улыбнулась ему. – Если этот ночной сон изгладится из твоей памяти, пусть сердце твое сохранит воспоминание о моей любви…»
Когда Гавен пробудился, щеки его были мокры от слез. Он тосковал по Шианне – но ничего ровным счетом не изменилось. Он порвал с друидами – а назвать Шианну своей он может только как жрец, и не иначе.
Примерно в то же самое время, в середине лета, римляне справляли праздник в честь Юпитера. Мацеллий как магистрат взял часть расходов на себя. Вместе с прочими почетными жителями города он восседал на возвышении над площадкой для игр. Однажды, гордо заявлял он, будет построен амфитеатр, и отцы города смогут смотреть гладиаторские бои из ложи, подобно императору в Риме.
Гавен кивал. На латыни он теперь говорил гораздо лучше, без ошибок, хотя от бриттского акцента так и не избавился. Но ему по-прежнему приходилось думать, прежде чем что-то сказать, и сколько бы он ни изучал Тацита и Цицерона, ему не удавалось поучаствовать в легкомысленной болтовне других юношей, сопровождавших сегодня своих отцов.
Большинство их были куда младше него. Гавен видел: те, кто с ним незнаком, недоумевают, почему в его годы он еще не в армии, а те, кто его знает, рассказывают другим о том, как Мацеллий неожиданно для всех усыновил бастарда-полукровку. Думая, что их не слышат, юнцы потешались над деревенщиной, но чуткое ухо Гавена, привыкшее отслеживать каждый звук на охоте, улавливало и этот оскорбительный смех.
Гавен мрачно думал про себя, что не подружился бы с этими мальчишками, даже если бы они до него, так уж и быть, снизошли. Их шуток он по большей части не понимал, а те, которые понимал, не казались ему смешными. Он выбрал Рим, но презирать бриттов, к которым принадлежал по крови, не мог.
Юноша наблюдал сверху за сражением гладиаторов и скорбел об их напрасно загубленных жизнях, хотя и восхищался их ловкостью и мастерством. «Я здесь всем чужой… – горестно думал он. – Так же, как и на Авалоне. Эйлунед была права. Мне лучше бы вообще не рождаться на свет!»
Но по крайней мере друиды обучили его владеть собой: чувств
