своих он не выдал, и когда они с Мацеллием вернулись домой, старик, очень довольный успехом празднества, ни о чем не догадался. Перебирая в уме события дня, Мацеллий сиял от счастья.
– Вот как надо устраивать увеселения, мальчик мой! С размахом, не скупясь! Не скоро еще Юний Варон и прочие балаболы смогут с нами потягаться – куда им! – Он порылся в куче свитков на рабочем столе, вытащил один и развернул его. – Я рад, что ты был со мной, мальчик мой, и своими глазами видел, как…
Гавен, с облегчением сбросивший с себя душную складчатую тогу, вскинул глаза: тон деда разом изменился.
– Что такое? – спросил он.
– Хорошие новости, по крайней мере, я надеюсь, тебе они придутся по душе – я подыскал для тебя место в армии. Письмо, видимо, доставили, пока мы были на играх. Ты вступаешь в IX Испанский легион, место дислокации – Эбурак.
Легион! Теперь, когда час пробил, Гавен сам не знал, радоваться ему или страшиться. По крайней мере, он уедет подальше от наглых, заносчивых щенков, которые здесь беззастенчиво над ним насмехаются, а в армии, среди стольких новых обязанностей, ему некогда будет тосковать по Авалону.
– Да, мальчик мой, это как раз то, что тебе нужно, – все мужчины в роду Мацеллиев были солдатами – но богам ведомо, как я буду скучать по тебе! – В лице Мацеллия, как в зеркале, отражались обуревающие его противоречивые чувства. Он раскинул руки.
Гавен крепко обнял деда. В мыслях юноши царил хаос, но он ясно понимал одно: он тоже будет скучать по старику.
Римское слово, обозначающее армию, восходило к термину exercitio («упражнение», «тренировка») и, как Гавен обнаружил в первые же дни службы, по-видимому, только этим в армии и занимались. Все новобранцы были молоды, понятливы, в хорошей физической форме, – по этим критериям их и отбирали, но для марш-броска с полной выкладкой на двадцать римских миль за пять часов требовалась хорошая подготовка. Когда они не занимались маршевой подготовкой, они в утяжеленных доспехах учились биться на мечах и длинных метательных копьях – пилумах, или отрабатывали строевые приемы, или возводили полевые укрепления.
Гавен примерно представлял себе, что местность под Эбураком более суровая, чем его родные холмы, но, если не считать этого знания, – всего того, что открыли ему не столько глаза, сколько стертые ноги и ноющие бедра, – окрестности сливались для него в одно расплывчатое пятно. С солдатами и офицерами регулярных когорт новобранцы почти не сталкивались; разве что какой-нибудь загорелый и обветренный старый служака насмехался над вспотевшей вереницей зеленых новичков на пробежке. Приходилось тяжко; но армейские будни вызывали не больше удивления, нежели первое знакомство Гавена с римской жизнью в Деве. Как ни странно, обучение у друидов наделило Гавена самообладанием и стойкостью и закалило его силу воли настолько, чтобы выдержать армейскую дисциплину, в то время как многие мальчики из богатых римских семей, не сдюжив, возвращались домой.
Обучение новобранцев шло своим чередом. Иногда им выпадал свободный день: будущие солдаты империи отдыхали, чинили снаряжение или даже наведывались в город, разрастающийся за пределами крепостных стен. Звуки напевной бриттской речи после стольких недель солдатской латыни застали юношу врасплох, напомнив ему, что он все еще Гавен, а «Гай Мацеллий Север» – его имя только по усыновлению. Но бриттские торговцы и погонщики мулов, которые, нимало не смущаясь, чесали языками в его присутствии, даже не догадывались, что этот парнишка с чертами римлянина и в тунике легионера понимает каждое слово.
Рынок в Эбураке бурлил и полнился слухами. Местные поселяне толпами стекались в город продавать свой товар, громкоголосые торговцы зазывали покупателей полюбоваться на всевозможные диковины, привезенные со всех концов империи. А вот молодые парни из племени бригантов, что обычно прохаживались по рынку и пялились на солдат, сейчас словно сквозь землю провалились – и это бросалось в глаза. Шептались о междоусобице и розни; поговаривали о союзе с северными племенами.
На душе у Гавена было неспокойно, но он помалкивал: в стенах крепости ходили слухи и сплетни еще более тревожные, чем все то, что он слышал снаружи. Квинт Макриний Донат, легат легиона – legatus legionis – получил этот пост благодаря покровительству губернатора, своего двоюродного брата, а трибун из сенаторского сословия, второе лицо после легата, слыл вздорным, самодовольным щеголем, которому вообще не стоило уезжать из Рима. В обычных обстоятельствах это особого значения не имело, но несмотря на то, что Луций Руфин, центурион, отвечающий за обучение новобранцев, был человеком неплохим, поговаривали, будто среди офицеров, командующих когортами, злобных жестоких негодяев больше обычного. Гавен подозревал, что незавидную работенку – превращать деревенских увальней в опору империи – поручили Руфину не иначе как по причине его врожденной порядочности.
– Еще недельку потерпеть осталось, и все, – проговорил Арий, передавая Гавену черпак. В конце лета даже на севере Британии было жарковато, и после утреннего марш-броска вода из источника, рядом с которым сделали привал, казалась вкуснее вина. На склоне холма бил родник, его обложили несколькими камнями – вот тебе и колодезь. Выше дорога вилась вверх по цветущему вереску – ярко-пурпурному на фоне пожухшей травы. А ниже, под холмом, вперемешку раскинулись поля и пастбища, подернутые августовским маревом.
– Жду не дождусь, скорее бы уж принести присягу, – продолжал между тем Арий. – Обычные доспехи покажутся летней туникой после этакой тяжести, и мне осточертело, что легионеры из ветеранских когорт свистят и улюлюкают нам вслед всякий раз, когда мы проходим мимо.
Гавен вытер губы и вернул черпак приятелю. Арий был из Лондиния: этот жилистый, верткий паренек отличался открытым, общительным характером. Гавену, который так и не научился находить общий язык со сверстниками, этого компанейского весельчака сами боги послали.
– Интересно, определят ли нас в одну когорту? – Срок обучения подходил к концу, и Гавен уже с тревогой задумывался, а что же будет дальше. Если байки старожилов, завсегдатаев винных лавок, рассчитаны не на то, чтобы просто-напросто напугать новичков, то в регулярной армии тоже несладко приходится. Но не это лишало юношу сна.
Гавен полжизни готовился к тому, чтобы связать себя обетами друидов, а накануне взял и сбежал. Как за одно-единственное лето он может решиться принести присягу – пусть и не такую священную, однако ж не менее обязывающую?
– Я пообещал Марсу рыжего петуха, если только попаду в пятую, под начало старика Ганнона, – отозвался Арий. – Этот прожженный старый лис для своих людей всегда рад расстараться!
– Вот и я об этом слышал, – кивнул Гавен, снова прикладываясь к черпаку. Отступившись от своих собственных богов, римским богам он молиться не смел.
К источнику подошла следующая колонна. Гавен
