велели…
— Вот, — удовлетворённо сказал Айвен. — Вот теперь пошёл разговор.
Разговор шёл ещё с четверть часа. Советник спрашивал негромко, вразнобой, о мелочах: когда именно велели, какими словами, кто ещё слышал, что обещали за исполнение. Воины, раз надломившись, сыпали уже наперебой, топя друг друга и его милость с особым усердием людей. Айвен вразрез с привычкой, ничего не записывал. Ему и так всё было ясно. Подобных ситуаций, он за свою жизнь навидался даже слишком много.
Когда вопросы иссякли, Айвен поднялся.
— Надо бы вас подержать где-то, до разбирательства, — он повернулся к Елене, — А у вас погреба случаем нет?
— Погреб у меня хороший, — сообщила целительница деловито. — Глубокий, сухой, с крепкой дверью.
— Можно этих молодчиков туда посадить? — спросил Айвен.
— Справимся, — кивнул Волох, после того как Елена кивнула.
— Как можно⁈ — взвился целый. — Мы же!.. Мы же воины его милости! Нас искать будут! Барон вас за такое!..
— У вас есть выбор, — перебил Айвен, не повышая голоса, и от этого голоса воин осёкся на полуслове. Советник встал с чурбачка, отряхнул плащ и посмотрел на связанных сверху вниз. — Либо вы тихо посидите в погребе, сколько потребуется, а потом целыми и невредимыми вернётесь к своему господину. Либо вы сегодня доблестно погибнете. Скажем… защищая слабую девушку от дикого зверя. Красивая смерть, барон всплакнёт, деревня поставит камень в вашу память. Выбирайте сами. Мне, честно говоря, всё равно: и то и другое меня одинаково устраивает.
Воины посмотрели на него. Потом друг на друга. Потом почему-то на гусей.
— Да мы что, — просипел целый. — Мы ничего… Мы посидим… не развалимся…
— Разумный выбор, — одобрил Айвен.
Волох молча поднял обоих за шиворот, как котят, и повёл к погребу. Елена пошла вперёд, отпирать дверь. Хлопнула тяжёлая крышка, лязгнул засов, и во дворе сразу стало чище.
Айвен же повернулся к Марисе. Девочка всё это время простояла у плетня, наблюдая за допросом круглыми глазами, и с явным любопытством.
— А теперь, — сказал Айвен, — идём, поговорим. У меня к тебе накопилось много вопросов.
Мариса побледнела. Гуси, почуяв настроение предводителя, набычились и начали расправлять крылья.
— Есть ли ей чего опасаться? — спокойно спросил Волох, возникая рядом с девчонкой. Спросил без нажима, но встал он при этом так, что между советником и девочкой оказалось его плечо.
Айвен смерил его долгим взглядом.
— Вы так шутите? — осведомился он.
— Простите, — сказал Волох и отступил.
Айвен снова повернулся к Марисе, и лицо его неуловимо переменилось: жёсткие складки разгладились, и на девочку глянул усталый, добродушный человек, чем-то похожий на её дядю. — Не бойся, горе луковое. Вопросы у меня скучные, а сам я, говорят, справедливый. Пойдём вон, на лавочку. И охрану свою можешь взять и пернатую, и косматую, — он подмигнул Волоху.
И Мариса, сама себе удивляясь, вдруг перестала бояться. Вообще всего.
* * *
С того самого момента, как я вернулся в зал, я воевал на кухне. Вернее, разбирал последствия боевых действий.
Началось всё с того, что я вернулся с заднего двора, после спарринга с Николаем. Весь довольный, в каменной пыли и с гудящими от тренировок руками. И ещё от двери я почуял неладное.
На кухне явно пахло неправильно.
У печи обнаружилась немая сцена. Анатолий с виноватым видом делал вид, что очень занят нарезкой лука. А Генка стоял над горшком, держал в руке ложку и как раз пробовал её содержимое. По мере пробы лицо его проходило все стадии: надежду, сомнение, отрицание, сморщенное отвращение и, наконец, глубокую работу мысли.
— Наверное, в шаурме по-другому вкус будет, — с надеждой сообщил он сам себе.
— Даже не вздумай, — рявкнул я.
Генка подпрыгнул. Горшок был спасён чудом.
— А теперь осторожно положи ложку на стол, — сказал я тоном сапёра, — и отойди на три шага.
Генка положил и отошёл даже на четыре.
Я подошёл к горшку и заглянул внутрь. М-да. Внутри плескалось нечто белёсое, жидкое, как вода после мытья посуды, с одинокими островками не растёртого чеснока. Я зачерпнул, попробовал самым кончиком языка. И мои вкусовые рецепторы подали коллективную жалобу. Соль. Очень много соли, и вода.
— Докладывайте, — вздохнул я.
Оказалось, соус для шаурмы закончился час назад: народ сегодня сметал её так, будто завтра запретят. Генка сунулся было к котелку у окна, где отстаивался мой соус, но вспомнил строгий наказ: котелок не трогать! И наказ этот исполнил свято. А поскольку заказы шли, парень принял единственное доступное четырнадцатилетнему стратегу решение: сделать соус самому. Он же сто раз видел, как я делаю. Чего там уметь: сметана, чеснок, соль, травки.
Итог самодеятельности плескался в горшке мутной жижей. Половина, судя по свежезамытому полу и мокрому фартуку, была расплёскана в процессе.
— Я это… — Генка шмыгнул носом. — Я как ты делал. Только оно почему-то не такое.
— Потому что соль кладут щепотью, а сыпят ложками, — сказал я. — И сметану не разводят водой. А котелок-то вы чего не взяли? Там же соуса полно.
— Так ты же сам не велел! — Генка вытаращился на меня с искренним возмущением. — Сказал: котелок не трогать! Мы и не трогали!
Я открыл рот, закрыл. Крыть было нечем: говорил. Слово в слово.
— Каюсь, — признал я. — Мой промах. Только я ведь другое имел в виду. Я же боялся, что опять съедите в прикуску с лавашом. Он же, зараза, такой, что его хочется ещё и ещё, я вас знаю… В общем, так: этот соус для дела, берите сколько нужно. А это, — я кивнул на генкино творение, — вылей.
Генка просиял и умчался с горшком наперевес.
Анатолий крякнул и вернулся к луку, а я вымыл руки, повязал фартук и с наслаждением взялся за готовку: за час без кухни у меня соскучились руки.
И вот даже на пороге смерти, я с удовольствием берусь за готовку. Всё же это дело всей моей жизни.
Соус я поставил новый, с запасом, с расчётом на генкин аппетит. Замесил тесто для будущей партии лавашей. А между делами собрал поднос: борщ, ещё дымящийся, ломоть свежего хлеба и котлетень.
Надо было отнести Виктору, а то его с завтрака не кормили.
Тавернщик из Дубового Яра лежал на своей лавке у окна, отвернувшись
