В рамках круглого стола «Воспитание в детских домах и интернатах» было недвусмысленно установлено, что «в детских домах получило распространение репрессивное и жесткое воспитание, которое в закрытых системах переходило всякие границы»[107].
Мы должны отдавать себе отчет и в том, что внутри одного и того же учреждения индивидуально для каждого ребенка условия могут выглядеть очень по-разному. В то время как нашему ребенку там хорошо, его ценят и уважают, другой может ощущать себя совершенно иначе – потому что у него другой цвет кожи или иная религия, другой темперамент или иная внешность. Нам стоило бы – именно в отношении власти и насилия – не обобщать наш личный опыт. Не надо забывать, что разные дети могут существовать в различных реальностях. Как часто после каких-либо случаев насилия мы читаем в газете, что преступники в описании соседей и знакомых предстают «приветливыми, услужливыми, неприметными»? Люди многогранны и могут быть очень любезными, но одновременно – расистами, насильниками и эйблистами. Нам нужно открыться навстречу новой толерантности к неоднозначности, касающейся того, как мы переносим неоднозначные ситуации и противоречивые поступки. Это научит нас выявлять насилие и сопереживать пострадавшим.
В ситуациях, возникающих в школах и детских садах, понимание неоднозначности может заставить нас задуматься о том, что некая милая учительница с каким-нибудь другим ребенком ведет себя, вероятно, совсем иначе, и проблемы, которые описывают ребенок или другие родители, не абсурдны и не взяты из воздуха, и что это часть реальности, протекающей рядом с нашей. Это вовсе не означает, что мы по определению должны не доверять учителям, воспитателям и всем остальным. Но хорошо бы нам быть открытыми, когда другие родители рассказывают о проблемах, а не обрушивать на их головы фразы вроде: «Не могу себе такого представить, госпожа Х / господин Y всегда такая милая / такой милый!»
Вот что особенно печально: мы знаем о воздействии насилия на развитие детей, а политики тем не менее принимают меры, которые это насилие поддерживают. Например, группы в садах разрастаются – на одного воспитателя приходится слишком много детей, образовательные учреждения финансируются плохо, образовательные стандарты очень низки и т. д. Существование институционального насилия в значительной степени объясняется и тем, что политики закрывают глаза на плохие рамочные условия. Школы тоже требуют большего участия со стороны государства. Германия расходует на образование всего 6 процентов от ВВП, в то время как большинство стран Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) инвестируют больше[108]. В частности, в Скандинавских странах вложения в образование составляют около 10 процентов[109]. Это ущемляет всех детей, но особенно тех, кто уже дома сталкивается с бедностью, а школа никак это не компенсирует.
Семьи, ориентированные на потребности, и насилие
Если в нашем окружении преобладают родители, которые ориентируются на потребности детей, это значит, что мы находимся в некоем «пузыре». Основываясь на собственных опыте и позиции, мы склонны, скорее, обобщать свой личный опыт и переносить его на других, не задумываясь об актуальных проблемах нашего общества. «У меня нет проблем с насилием и злоупотреблением властью потому, что в нашей семье уважают потребности каждого!» – такие высказывания порой появляются в соцсетях, а их авторы идеализируют ситуацию в своих семьях. Вот в чем причина: когда мы осваиваем новые семейные модели, нам не хватает снисхождения к неизбежным проблемам и неудачам, недостает примеров для подражания. Будем честны: пока мы только нащупываем путь и, конечно, совершаем ошибки. Даже внутри «пузыря» многие родители не в ладу со своими представлениями, мыслями и поступками – или чересчур романтизируют полезные, по сути, жизненные принципы.
Как уже было сказано, нет какого-то общего для всех детства. Но мы можем констатировать, что сегодня в нашей стране детство – это некое требующее законодательной защиты пространство, в котором детей готовят к жизни и будущему. Это пространство взрослые заполнили тем, что сами определили как детство. И даже в семьях, ориентирующихся на потребности, есть конкретные представления о каком-то определенном детстве, что порой приводит к затруднениям и усиливает давление. Повсюду, где стремление к гармонии становится высшим приоритетом, где мы особо жаждем все делать иначе, где спор переживается не как естественная оживленная полемика, а как провал, где стычки между братьями и сестрами видятся признаком неправильного воспитания, мы сбиваемся на ложный путь. Он уводит нас от верного понимания. Ориентация на потребности очень быстро превращается в список важных дел: подольше кормить ребенка грудью, ввести педагогический прикорм, практиковать совместный сон, выбрать обувь, имитирующую хождение босиком, установить в машине детское кресло и т. д. И такой внутренний список оказывает давление как на родителей, так и на детей. Место индивидуального подхода занимает идея, конструкт, метод. А связывая себя каким-либо методом, мы изощренным образом применяем насилие к себе и детям.
Шарлотта готовилась к материнству заранее: читала книги о семейной жизни, ориентированной на потребности, об автономии в родах и о современном материнстве. Она точно знала, что будет делать: кормить грудью, спать с ребенком в одной постели, вводить педагогический прикорм, придерживаться принципа «отношения вместо воспитания». Но когда маленькая Фелиситас родилась, сразу же возникли проблемы. С кормлением не ладилось даже после консультаций у специалистов по грудному вскармливанию. Через шесть недель пришлось вводить прикорм. Это повергло Шарлотту в кризис: она стала сомневаться в себе, была недовольна своими притязаниями и их реализацией, пыталась, «по крайней мере», в чем-то другом дать больше, чтобы малышка хорошо росла и развивалась. Это выматывало, и женщина часто выходила за пределы своих возможностей, теряя при этом из виду настоящие потребности своей дочери. Она обратилась за консультацией по поводу проблем со сном: Фелиситас очень беспокойно спала рядом с родителями, из-за чего те тоже не высыпались. Шарлотта была уверена, что родительская постель – лучшее и самое безопасное место для ребенка. Ей непросто далось решение отказаться от совместного сна и переложить девочку в отдельную кроватку. Шарлотта не сразу осознала, что потребности Фелиситас в отдыхе не совпадают с пунктом «совместный сон» в списке «образцовой матери» – и что это нормально. Девочка развивалась хорошо, но Шарлотта и по сей день, спустя два года после рождения дочери, корит себя за то, что не дала дочери оптимального старта в жизни.
Между нашими притязаниями (право на ненасильственное воспитание) и реальностью (наше повседневное воспитание) – провал, который надо устранить. Это непросто, потому что, несмотря на наши добрые намерения, тяжелое прошлое может проявляться во многих бытовых мелочах.
Даже если мы ориентируемся на привязанность и потребности детей, у нас все равно эпизодически возникают мысли, на которые влияют закрепившиеся в сознании ярлыки, рассказы, сказки и воспитательные приемы. Неужели мой ребенок всего лишь хочет
