нарастающей кислоты во рту. – Супчику надо хлебнуть…
Лукошкин, конечно, был в курсе начальственной болячки и потому кивнул из солидарности.
– Я тоже чего-нибудь съем с удовольствием!..
«Ложка и Вилка» являлась популярной городской сетью небольших столовых, где можно было за приемлемую сумму получить свежий и сытный завтрак или полноценный обед из трёх блюд. Рокотов подозревал, что большинство государственных служащих типа мелких чиновников, «офисного планктона» и блюстителей порядка в основном пользуются именно этими столовыми, а не раскрученными кафешками вроде «Макдоналдса» или «Шоколадницы».
Сыщики решили не мелочиться и заказали по комплексному обеду, уселись за свободный столик у окна и принялись за еду. Когда с супом было покончено, Лукошкин спросил:
– И куда мы теперь, Андрей Васильевич? В управление?..
– Нет, Витя. – Рокотов аккуратно разрезал куриную котлету на кусочки и один отправил в рот. – Нам с тобой нужно непременно поговорить с лечащим врачом Боровикова.
– Зачем? Его же выписали, значит, он выздоровел, и теперь его можно к ногтю за все художества!
– Затем, что причина его нынешнего поведения явно кроется в истории его болезни. Сам подумай: если бы ты задумал некую вендетту, стал бы ты так глупо подставляться – незащищённые звонки по телефону, склад огнеопасных веществ у себя дома, демонстрация своей физиономии на камеру наблюдения?..
Лукошкин повертел в пальцах вилку и воткнул её в свой бифштекс.
– Нет, конечно!.. Налицо неадекватное поведение… Значит, он по-прежнему болен? Почему же его выпустили?..
– Вот это и надо прояснить у врача. Так что доедаем и – по коням, в Сосновый Бор!..
С обедом управились за двадцать минут, и Андрей с облегчением отметил, что буря в желудке улеглась. Но до областной психиатрической больницы, находившейся в посёлке Сосновый Бор, на северной окраине Усть-Манска, они добрались лишь через час – по городу уже начались предвечерние пробки.
К их удаче, врач, лечивший Боровикова во время его принудительного пребывания в заведении, ещё был на работе. Сыщики обнаружили его в кабинете заполняющим электронные медицинские карты пациентов – результаты ежедневных осмотров и бесед. Психиатр оказался весьма молодым человеком – рыжим, веснушчатым, худощавым, больше похожим на подростка. Только складка между бровей и морщинки в уголках глаз говорили, что ему не меньше сорока, и повидал он на своём веку немало.
– Что вам нужно? – неприветливо поинтересовался врач в ответ на стандартное приветствие Рокотова. Потом мельком глянул в его раскрытое удостоверение. – Ну и?..
– У нас к вам есть пара вопросов.
– А у меня нет на вас времени!
– Послушайте… – Рокотов посмотрел на бэйджик врача. – Евгений Борисович, один из ваших пациентов подозревается в поджоге и покушении на жизнь, повлёкшем смерть трёх человек. Вам мало?.. Я, конечно, могу вызвать вас повесткой. Но тогда разговора по душам уже не будет.
Врач повернулся к ним на стуле, оглядел ещё раз с ног до головы и молча указал на стулья у стены. Сыщики сели.
– Задавайте свои вопросы. И учтите, что информация из истории болезни может быть получена только с санкции прокурора.
Сыщики переглянулись. И Рокотов спросил:
– Ваше мнение: Боровиков Алексей Степанович действительно психически больной или умелый симулянт?
Психиатр задумался. Видимо, он ждал других вопросов, и не об этом пациенте. Целая гамма чувств промелькнула на его лице – от неприязни до удивления – и остановилась на лёгком раздражении.
– Этот человек действительно болен с точки зрения психиатрии, – начал он, тщательно подбирая слова, – но в то же время Боровиков отдаёт себе отчёт в своих действиях и поступках.
– Поясните…
– Он попал к нам по решению суда. Надеюсь, вы в курсе этого, раз спрашиваете?.. Так вот, при первичной диагностике я не выявил у него никаких ментальных и физиологических отклонений, а вот в эмоциональной сфере… – Врач замялся.
– Помнится, Боровиков был в тяжёлой депрессии, – пришёл ему на выручку Рокотов.
– Да. Именно в депрессии!.. Но поскольку его к нам… э-э… посадили, лечение всё-таки ему было назначено. Так, ничего тяжёлого – витамины, антидепрессанты, физиотерапия…
– И что же произошло?
– С чего вы решили, что с ним что-то произошло? – нахмурился психиатр.
– У вас это на лице написано, – подал голос Лукошкин. – Излагайте, доктор.
Евгений Борисович помрачнел. Было видно, что ему страсть как не хочется вспоминать, но сыщики пока не задали ни одного запрещённого вопроса.
– Вы правы, был один… неприятный случай, – нехотя заговорил он. – Произошло это прошлым летом. Больные гуляли по парку, под присмотром, разумеется. Стояла солнечная погода, но неожиданно откуда-то приползла огромная туча и началась гроза. Больные стали беспокойными, и их вернули в палаты. Всех, кроме Боровикова.
– Почему?
– Он спрятался. Где-то в парке. Его хватились не сразу, а когда поняли, что случилось, отправились на поиски… Я тоже.
– И где же его нашли?
– На поляне. Он стоял посреди поляны, раскинув крестом руки и подставив лицо дождю… Когда я к нему подошёл, он что-то бормотал, но из-за грозы я ничего не понял, – врач замялся. – Мне кажется, что Боровиков произносил какую-то фразу, одну и ту же, но на незнакомом языке…
– И что же случилось, Евгений Борисович? – мягко надавил на него Рокотов.
– Случилось?.. А, да… Когда я решил взять его за руку и отвести обратно в корпус, в Боровикова ударила молния!.. Меня тоже задело… Боль была страшная!.. Я упал…
– А Боровиков?
– А он… он засмеялся!.. Сбросил с себя тлеющую пижаму, что-то крикнул не по-русски и пошёл обратно сам. – Врач непроизвольно передёрнул плечами. Видно, воспоминание было всё ещё ярким.
Сыщики снова переглянулись. Лукошкин пожал плечами, а Рокотов кивнул. Потом обратился к психиатру:
– После этого случая вы изменили Боровикову диагноз. Так?..
– Да… Дело в том, что после удара молнии Боровиков начал чудить. По-настоящему. Он называл себя потомком некоего Унху, остяцкого шамана, поклонявшегося духу огня Нэй-анки.
– А такое лечится? – спросил Лукошкин.
– Иногда – да…
– Но с Боровиковым не получилось, – утвердительно кивнул Рокотов. – И тем не менее вы его выпустили. На каком основании?
Евгений Борисович вдруг уставился на Андрея совершенно дикими глазами, будто увидел вместо него некое чудовище. По лицу его прошла судорога, и майор понял, что этому человеку страшно. Невообразимо страшно!
С минуту врач отчаянно боролся со своим приступом. Сыщики терпеливо ждали. Наконец психиатр вытер рукавом халата вспотевший лоб и с трудом произнёс, тихо, почти одними губами:
– Она мне приказала!..
– Кто?!
– Женщина в красном платье… Она сказала, что Боровикова нужно отпустить, иначе больница сгорит вместе с пациентами!.. Она сказала, что он – Унху!..
Евгений Борисович отчаянно растёр руками лицо и всё-таки взял себя в руки, посмотрел на сыщиков почти нормальным взглядом.
