судебного поединка!
Если бы только у нее был ораторский голос, способный разнестись над галдящей толпой в пятьдесят тысяч душ! Впрочем, ни один оратор не согласился бы напялить на себя такое платье.
Каррис повернулась к нюкабе и добавила более тихо, чтобы ее было слышно только нескольким привилегированным особам в переднем ряду:
– Иначе я во всеуслышание объявлю, как звучит наша фамилия, и призову на помощь всех, кто еще не опустился до прямой измены.
На лице нюкабы отразилась буря эмоций. Айрин Маларгос задала ей какой-то вопрос. Между женщинами произошел быстрый обмен репликами, слишком тихими, чтобы можно было расслышать. Каррис поняла только, что обе были рассержены и каждая настаивала на своем.
На самом деле никакой древней традиции судебных поединков в Парии не существовало, это был чистой воды вымысел. Но пятьдесят тысяч жаждущих крови рутгарцев, заполнявших ипподром, об этом не знали. Идея им понравилась. Конечно, и на колесничных состязаниях порой лилась кровь – колесницы часто разбивались, возницы получали травмы, – но поистине кровавые зрелища за последние четыреста лет многократно запрещались, потом вновь возобновлялись и вновь запрещались. Последний запрет был объявлен примерно девяносто лет назад. А тут им предлагали вкусить незаконного удовольствия на совершенно законном основании, с возможностью свалить вину на варварские нравы парийцев, а самим остаться безгрешными. Устоять было невозможно!
Впрочем, давления общественности было недостаточно. Гнев пятидесяти тысяч жителей другой сатрапии в глазах нюкабы ничего не стоил. Однако для нюкабы имелась своя приманка.
Каррис внимательно наблюдала за перепалкой нюкабы и Айрин Маларгос. По губам она смогла угадать слово «жена» и многочисленные проклятия. Наконец нюкаба кивнула и сказала несколько слов мускулистому красавцу-парийцу, все это время сидевшему рядом с ней. Она встала, выступила вперед и подняла обе руки. Айрин положила ладонь ей на предплечье, но нюкаба стряхнула ее, метнув в сатрапи испепеляющий взгляд. Айрин уступила, не желая устраивать сцену, но было видно, что она в ярости.
Когда Марыся объясняла Каррис свою идею, она сказала: «Я изучала Харуру пятнадцать лет. Это злобная, мелочная, ревнивая и мстительная женщина – и к тому же у них с Гэвином была связь. Если она увидит шанс причинить ему дополнительную боль, то непременно ухватится за него».
«Вот теперь мы и узнаем, насколько Марыся в действительности компетентна».
И тут Каррис поразила внезапная мысль, словно удар под дых: «А ведь у Марыси тоже есть причины желать мне смерти…» По ее спине пробежала холодная дрожь. «Эта женщина – моя соперница! Орхолам, что я наделала? Я решила, что любовь к Гэвину, которую мы разделяем, превыше всего остального, что Марыся старается ради моего блага. Но я отобрала у нее все – и это ее единственная возможность вернуть себе хотя бы свою работу, если не мужчину, который, как она должна понимать, потерян для нее навсегда… Вот что бывает, когда доверяешься рабам!»
Это был колоссальный промах; такой, какого Каррис никогда бы не допустила, если бы не поджимало время. Как долго Марыся держала эту информацию при себе, дожидаясь момента, когда время действительно начнет поджимать? Возможно, она узнала о заточении Гэвина еще недели назад – и поделилась с Каррис лишь тогда, когда была уверена, что та ринется ему на выручку навстречу своей смерти. Ведь даже судебный поединок был ее идеей!
«Но Белая доверяет ей. И к тому же она любит Гэвина. Уж конечно, если бы она знала, что Гэвин в беде, то не стала бы молчать, верно?»
Тем не менее Гэвин без колебаний отстранил ее, женившись на Каррис. «Как я сама стала бы реагировать, если бы так поступили со мной? Орхолам, смилуйся!»
Толпа притихла. Каррис ждала решения. Ее могли тоже привлечь как сообщницу. Она была здесь одна, за нее никто бы не вступился. Нюкабе достаточно было просто объявить, что Каррис безумна и что в парийской истории суды никогда не решались поединками. В этой огромной толпе наверняка нашлись бы те, кто мог это подтвердить.
Весь ее план разваливался!
– Судебных поединков не проводили уже очень, очень давно, – задумчиво произнесла нюкаба, и сердце Каррис взмыло. У нее все же был шанс! – Как повелевает наш древний закон, такой поединок может быть объявлен лишь единожды, и на нем должен сражаться тот или та, кто его потребовал. Выставлять бойцов вместо себя запрещено!
«Она заглотила наживку!»
Прежде чем толпа разразилась воплями восторга при известии, что этой субтильной девчонке в нелепом платье придется самой драться на поединке, нюкаба продолжила:
– И также в судебных поединках запрещается извлекать. Поединок считается законченным со смертью одного из участников!
И вот теперь толпа взревела.
«Так, значит, Марыся меня не предала».
Однако то, что ее ждало, было еще хуже. Все приготовления Каррис, чтобы скрыть свои способности к цветоизвлечению, были впустую – либо нюкаба, либо Айрин Маларгос знали, кто она такая, и знали, что она может извлекать. Злобная и мстительная, нюкаба отнюдь не была глупа.
«Проклятие!»
Снова жестом успокоив толпу, нюкаба указала на человека, сидевшего слева от нее. Он поднялся с места, и она объявила:
– Желаешь ли ты, о простолюдинка, встретиться с дланью нашего правосудия – Энки Хаммером, лордом-комендантом парийских армий?
Повинуясь ее сигналу, военный (без сомнения, любовник нюкабы) вышел вперед из-под навеса и вытянулся во весь рост под полуденным солнцем. Он был очень, очень высок, с узкими бедрами и плечами, но Каррис, сама будучи гвардейкой, сразу поняла по его жилистым предплечьям, что под богатым парийским плащом-бурнусом и златотканым халатом скрывается воин. Была на нем и гхотра, покрывавшая голову. Впрочем, никаким благочестивым смирением тут не пахло – даже эта гхотра была расшита золотой нитью.
Хаммер скинул с плеч черно-белый полосатый бурнус, потянул завязки халата, и тот упал наземь, обнажив его великолепную мускулатуру. Его тщеславие должно было бы вызвать у Каррис неприязнь – но ведь и в ее собственной жизни тщеславия было более чем достаточно.
«Странно, – подумала она. – Еще совсем недавно это заставило бы меня ненавидеть его вдвое сильнее…»
…Ах да, от нее же ждали ответа! Нужно было сказать что-то мужественное, но так, чтобы толпа не догадалась, что Каррис тоже имеет боевую подготовку.
– Я скорее умру, – провозгласила она, – чем позволю вам и дальше мучить моего мужа!
Толпа отозвалась радостными криками. Нюкаба попыталась что-то прошептать Энки, но тот лишь покачал головой. Она сделала еще одну попытку, однако рев толпы был чересчур громким, чересчур настойчивым. Энки махнул ей рукой: дескать, позже.
С раздосадованным видом воин сбежал по ступенькам и быстрым шагом двинулся
