ведь тоже провёл всю ночь на каком-то происшествии. Я не прочь была бы остаться в неведении о том, что именно произошло, но решив, что нашел в моём лице благодарного слушателя, сосед по кабинету принимается жаловаться:
— Я вчера не успел даже домой доехать и тут на тебе: сто тридцать вторая…
— Стоп, Захар! — останавливаю я, потому что голова и без того настолько забита, что напоминает электрощиток в моей квартире: от лишней информации заискрит и взорвётся. — Давай каждый из нас будет расследовать своё. Без нытья.
У меня и без того сегодня времени в обрез, если хочу до темноты успеть съездить туда, куда не успела утром.
Скворцов удивлённо замолкает, а потом, недовольно засопев, принимается за работу. Я тоже принимаюсь и начинаю со звонка в спецприёмник.
[1] Теория Чезаре Ломброзо о «прирождённых преступниках».
Глава 11
Пушистые мушкетеры
Sound the Alarm — Astyria
Деклешев, в отличие от Семёнова — является идеальной иллюстрацией к теории Ломброзо: кривой, одутловатый, непропорциональный и пахнущий настолько отвратительно, что я предпочитаю мёрзнуть с открытым окном, но свободно дышать, а недовольно сопящему Захару не оставляю выбора. Но он и сам вряд ли стал бы добровольно вдыхать аромат пота, перегара и забытого на неделю помойного ведра.
— А с чего ты, следовательница, вообще взяла, что это я мокрушник? — дерзко заявляет подозреваемый, ухмыляясь желтыми кривоватыми зубами. — Мало ли что я мог кому тереть? Я вообще Ковылей месяц не видел, а о том, что их завалили, от тебя и узнал…
После этих слов Леонид добавляет заковыристый мат и получает от Мищенко тычок в спину и короткое разъяснение обращаться к следователю на «вы» и вообще вести себя подобающе. Но подозреваемый и так старается. Если бы не присутствие оперов и наручники, он вёл бы себя ещё хуже.
— Тогда почему при вас обнаружили телефон Сергея Ковылина и ключи от его квартиры? — строго интересуюсь я.
— А мне эти ключи Зойка Ковылиха сама давала, давно уже! — Деклешев закидывает ногу на ногу и откидывается на спинку стула.
Он чувствует себя на допросе подозрительно вольготно. В спецприёмнике было то же самое и то же, я уверена, будет в изоляторе, куда Леонид отправится сегодня же вечером. Леонид — живая иллюстрация к слову «маргинал». Он прекрасно это осознаёт и даже гордится.
— А телефон откуда? — напоминаю я о наличии еще одной улики.
— Дык мне его Сиплый и подогнал в уплату долга!
— Какого именно долга, когда дал и при каких обстоятельствах? Есть свидетели?
— Э-э-э-э… — тянет собеседник, сочиняя ответ на каждый из заданных вопросов.
На допрос уходит часа полтора. Большую часть из этого времени я, кутаясь в накинутую на плечи куртку, выслушиваю «э-э-э-э», «ну-у-у-у» и «м-м-м». Когда мы заканчиваем работать с Леонидом, кабинет успевает промёрзнуть насквозь, а назначенный адвокат радуется едва ли не больше самого Деклешева:
— С судьёй время уже согласовали? — деловито интересуется он, потому что задержание на сорок восемь часов — это только полдела и нужно ещё добиться избрания нужной меры пресечения через суд.
— Нет пока, — коротко отзываюсь я.
Обещаю написать адвокату, когда буду иметь хоть какую-нибудь определенность. Печатаю ходатайство об избрании заключения под стражу, копирую для него материалы дела и лишь потом закрываю в кабинете окно, уверенная в том, что аромат Деклешева наконец выветрился.
— Ты главное в прокуратуру не опоздай, — подгоняет Скворцов, изо рта которого вместе со словами вылетает белый пар, настолько в кабинете стало холодно. — Я свои уже отвёз. Дежурит зампрокурора, он не любитель засиживаться допоздна.
Но я и без того чувствую себя рысаком с ипподрома — даже на замерзшие пальцы подышать некогда, и я откладываю это несомненно полезное занятие до такси. Но и там приходится листать материалы для ходатайства, проверяя, не наделала ли я, торопясь, ошибок и опечаток. Темнеет сейчас рано, и я очень надеюсь, что успею разобраться с делами до заката.
«Напиши, когда закончишь работу. Заберу тебя по пути», — пишет Семёнов, но я не отвечаю, потому что возвращаться в отдел сегодня уже не намерена.
Возле прокуратуры пусто. Её сотрудники не привыкли работать по выходным. Исключения составляют дежурства или отчёты, но сейчас на парковке одиноко стоит один лишь белый Прадо. Пробежав мимо него, я вхожу в здание и поднимаюсь на второй этаж, разыскивая нужный кабинет. Это оказывается легко. На всём этаже открыта всего одна дверь — та, на которой табличка с надписью «заместитель прокурора Князев Е. В.» Стараниями Семёнова у меня уже есть один знакомый Князев, горячо влюблённый в Шу и разбирающийся в механике Мортал Комбата. Поэтому входя в кабинет, я размышляю о том, связан ли тот Князев с этим, и если связан, то как именно.
— У меня ходатайство об избрании меры пресечения подозреваемому в двойном убийстве, — сообщаю я, поздоровавшись, и пока заместитель прокурора листает протянутые документы, беззастенчиво его разглядываю.
И чем дольше разглядываю, тем больше понимаю, что Савка похож на Князева гораздо больше, чем на своего отца. Они не зря носят одну фамилию, ведь даже одинаковые очки на переносице одинаково поправляют, и разница в них лишь в том, что зампрокурора — рыжий, а у Савелия волосы цвета спелых колосков на пшеничном поле. Вот только хмуриться вот так, как Князев, сын Кости вряд ли умеет:
— Подписать я, конечно, подпишу, Алина Владимировна, — продолжая шуршать документами на столе произносит он: — Но не удивлюсь, если судья вам завтра откажет.
— Откажет? — Я сразу теряю положительно-расслабленный настрой, и воинственно упираю в бок ладонь. — Елисей Викторович, Деклешев двух человек убил!
— Основания для задержания? — Князев клонит рыжеволосую голову к правому плечу. — И на обыске у него вы что-нибудь нашли?
Честно говоря, о проведенном несколько часов назад обыске в тёмной и захламлённой подсобке, служившей Деклешеву жильём, хочется забыть. Ринка мне все уши прожужжала, что человеку, живущему в подобных условиях, было легко докатиться до убийства, но я не собираюсь его жалеть. И Князеву уверенно отвечаю:
— При нём найдены вещи потерпевших, а два свидетеля указывают на Леонида как на лицо, совершившее преступление!
— Я читал их показания, — кивает заместитель прокурора. — Только ни один из них не очевидец. И ни окровавленных вещей в жилище, ни следов подозреваемого на осмотре
