погрузившаяся в мысли о поисках новой квартиры, успела забыть. — Должен предупредить: я ведь совершенно не умею успокаивать женщин. Точнее, умею, но лучше не стоит. По крайней мере сын у меня появился именно так, и теперь от женских слёз меня бросает в лёгкую панику.
Сложно понять, шутит Семенов сейчас, или говорит серьезно. История появления ребенка у такого, как он безусловно интересная, но я не уверена, что Костя станет рассказывать. В свою очередь я легко могу успокоить его:
— Не переживай, я не умею плакать.
— Как не умеешь? — Он прислоняется спиной к стене коридора. — Совсем?
— Совсем, — киваю я и, отведя взгляд, признаюсь: — С детства. Ринка умела и плакала за двоих. А я не смогла даже на её похоронах. Так что не переживай, Семёнов, твои честь и непорочность в полной безопасности.
Сказанное настолько удивляет собеседника, что он какое-то время молчит. Мне даже мерещится характерный звук, с которым когда-то давным-давно загружался интернет через телефонную линию — последовательность шумов, писка и треска, сопровождавшаяся набором номера телефона и установлением соединения.
— Тогда что тебя сейчас расстроило? И переезжать зачем? Хоть ты и ведёшь себя не лучшим образом, я пока не собираюсь тебя выгонять.
— Дело не в этом. — Я игнорирую шпильку в свой адрес. — Одно дело переночевать у тебя одну ночь, а другое — переезжать на неопределенный срок.
— Во-первых, срок вполне определённый — пока проводку не починят, а во-вторых, я корыстно рассчитываю на ужины вроде вчерашнего и, если повезёт, даже на печенье, которое ты снова решишь испечь «для себя».
«Это было бы очень удобно, Костя, если бы Линка не считала тебя убийцей», — за меня отвечает ему Ри, но он, к счастью, её не слышит.
— Ты говорила, что у тебя какие-то планы на утро, — напоминает Семёнов, принявший моё молчание за согласие. — Могу завезти тебя по пути на работу.
Это избавляет меня от необходимости принимать решение прямо сейчас. В конце концов на переезд совершенно нет времени. Я ведь и без него ничего не успеваю:
— Утро — это до двенадцати, а сейчас — пол первого. Поэтому планы придётся перенести на вечер. А ты меня на работу завезёшь? Как раз вещдоки по Деклешеву из машины выгрузишь.
Он легко соглашается. Переодевшись, я спустя полчаса уже сажусь в салон Камри. Снова ёжусь от холода и дышу на замерзшие пальцы. Пока бежала до парковки, успела совсем замёрзнуть.
— У тебя куртка слишком холодная для нашей погоды, — Подмечает Костя то же самое, что только что заметила я сама.
В розовом норфолке я пережила прошлую зиму, но одно дело передвигаться короткими перебежками от работы до машины, а другое — ходить пешком. Кажется, переезд и этот город скоро заставят меня пересмотреть приоритеты. Не будь конкретно эта куртка мне дорога, я бы давно купила другую, потеплее, но не всё так просто:
— Это Ринкина. — Отворачиваюсь к окну, за которым мелькают усыпанные потемневшей листвой тротуары и неожиданно даже для самой себя признаюсь: — Вообще не очень люблю розовый цвет, но после того, как её не стало, я — это не совсем я, а немного и она тоже.
Когда я собирала себя из осколков, что-то собралось неправильно. Словно к смешавшимся деталям кто-то добавил новые. И теперь я совсем не такая, какой была прежде. Я наполовину прежняя Лина, а наполовину — Рина с её желанием действовать, настойчивостью и невозможностью усидеть на месте.
Такие признания следует делать в кабинете психотерапевта, а не в машине соседа по лестничной клетке, с которым я и без того за последние сутки слишком сильно сократила дистанцию. Семенов обо мне и так, наверное, не самого лучшего мнения, а теперь ещё и посчитает слегка ненормальной. И будет прав. Но он вместо этого флегматично интересуется:
— А какой цвет нравится тебе?
— Не знаю. Наверное, бежевый, тёмно-коричневый и голубой. Только не яркий, а приглушенный, серо-голубой, как лёд или небо поздней осенью.
У Семенова глаза такого цвета, но говорить об этом вслух будет неправильно. Решит ещё, что я с ним флиртую, а у меня такого и в мыслях нет.
— Осень, значит, — задумчиво произносит Костя.
Он молчит так многозначительно, словно только что понял что-то обо мне по этому короткому ответу. Понял, что это я — осень: разбитая и холодная. Дождливая и хмурая. Ветреная и печальная.
— Осень, — приглушенно соглашаюсь я и вдруг понимаю, что он — тоже осень, несмотря на показную несерьёзность.
Даже Ринка подметила, что от Кости веет одиночеством, а пахнет — стылым и морозным ноябрём. Странный у нас получился разговор, и я не знаю, чем он мог бы закончиться, но Камри уже подъезжает на парковку у следственного комитета. Хорошо, что работа недалеко от дома — хватит с меня откровений для одного дня.
Семенов помогает выгрузить из машины вещественные доказательства с вчерашнего осмотра и, попрощавшись, уезжает, а я включаю компьютер и размышляю о том, с чего бы начать. Тимофей раздобыл для меня номер Алексея Мартыненко и первым делом я вызываю его на завтрашний допрос. Но сразу же после того, как я заканчиваю разговор, телефон звонит снова:
— Алина, здравствуйте, я была не на связи… — вещает хозяйка квартиры, а я перебиваю:
— Вчера меня затопили соседи сверху. Воду из потолка откачали, но электрик сообщил о необходимости сушить и менять проводку.
Собеседница чертыхается, но быстро берёт себя в руки:
— Давайте так: вы сами займётесь заменой проводки, в счет оплаты за этот месяц, а за следующий заплатите с пятидесятипроцентной скидкой, с учётом причиненных вам неудобств?
Предложения, начинающиеся со слов «давайте так», обычно заставляют насторожиться, но то, что предлагает собеседница в целом меня устраивает. Электрик у меня есть и вопрос с жильём на время замены проводки пока отпал, поэтому я соглашаюсь.
«Электрик есть не у тебя, а у Кости, — ехидно напоминает Ри, как только я заканчиваю разговор. — Или проведённая вместе ночь уже заставляет тебя рассуждать по принципу 'всё моё — твоё?»
— Ты же сама с утра была за Семёнова? — хмурюсь я. — Убеждала меня в том, что он не убийца и вообще мужчина хоть куда?
В этот момент в кабинет входит Скворцов и разговор с сестрой сходит на нет. Захар выглядит усталым и недовольным. Ещё бы — он
