ложному выводу.
— Барон Чернов, — голос Стужева сделался тише. — В этом документе сказано, что на вашей земле силой удерживали человека. Что вы на это скажете?
Пётр Алексеевич Чернов был растерян. На лбу у него выступила испарина, он провёл по ней ладонью, его пальцы дрожали.
— Это… это подлог, — выдавил он. — Печать можно подделать…
— Печать проверяема, — спокойно вставил Астахов. — Прошу собрание её освидетельствовать. Если она поддельная, готов отвечать за подлог сам. Если подлинная, отвечать придётся барону Чернову.
Никто не двинулся проверять. По лицам было видно, что в подлинности печати не сомневается уже никто, кроме самого Чернова.
— Я приобщаю показания к делу, — сказал Стужев, отложив листы. — И отмечаю, что они в корне меняют картину. Но я хочу выслушать дело до конца, прежде чем выносить решение.
И тут Озёров сделал то, чего я не ждал.
— А кто подтвердит, — медленно проговорил он, — что этот Тишков вообще был на землях барона Чернова, а не отлёживался всё это время в санатории самого Дубровского? Целитель из его же лечебницы, отец его же работницы. Они все — одна шайка. Печать заверяет, что человек так сказал. Печать не заверяет, что человек сказал правду.
Зацепка была тонкой, но он за неё ухватился, и кое-кто на скамьях снова закивал. Я почувствовал, как мнения опять разделились, и приготовился отвечать. Но ответить мне не дали.
— Я подтвержу.
Со скамьи поднялся граф Бойков. Мой сюзерен. Тот самый, который всё заседание просидел с каменным лицом и не глядел в мою сторону, потому что ему, как я понимал, нашептали обо мне достаточно, чтобы он засомневался. Сейчас он смотрел на Озёрова.
— Я слышал о Павле Демьяновиче Тишкове. И не раз. Причём слышал я о нём от вас, господин Озёров. Ведь он работал на вас. И дело Тишковых уже разбиралось ранее, на прошлом собрании. Неужто вы запамятовали? Тогда речь шла о его дочери — Елизавете, — произнёс Бойков. — В то время вы никак не отрицали, что Тишковы проживали на ваших землях. Более того, я много раз слышал от вас и от ваших людей, что Павел Демьянович — целитель честный, в дурных делах не замечен. И я не позволю выставить честного человека лжецом в угоду тому, кто едва не втянул меня в чужую интригу. Я ручаюсь за Всеволода Сергеевича Дубровского. И буду защищать его интересы.
Бойков перевёл взгляд на меня. И я сразу же заметил, как граф изменился в лице. Он понял, что его водили за нос. Что его пытались переманить на сторону Озёрова, нашептав про опасного вассала, который позорит род. То есть — про меня.
И теперь, разобравшись, он встал туда, где ему и следовало стоять с самого начала. Я едва заметно кивнул графу, выражая благодарность. Он сделал то же самое. Только Бойков, скорее всего, этим жестом пытался извиниться передо мной.
Что ж, предчувствие Астахова не подвело — нас действительно ждал неприятный сюрприз в виде запутавшегося Бойкова. Но всё же граф вовремя «переобулся». Дошло всё-таки до человека, что он рискует совершить чудовищную ошибку.
Озёров молчал.
— Я вас услышал, господин Бойков. Что до третьего обвинения, — Стужев перешёл дальше, не давая паузе затянуться. — Требование комиссии для проверки санатория барона Дубровского. Барон, что скажете?
— Скажу, что рад любой проверке, — ответил я и снова кивнул Астахову.
Тот выложил вторую стопку. Вся документация по санаторию. Лицензии, журналы пациентов, заключения, отчёты о расходе кристаллов. Я готовил эти бумаги не для суда. Я вёл их потому, что привык вести дела так, чтобы в любой момент открыть любую папку и не вздрогнуть. Каждый вечер выделял хотя бы по одному часу на эту монотонную работу. Такова привычка! И привычка полезная. В прошлой жизни это спасало меня от налоговых проверок чаще, чем все юристы вместе взятые.
Стужев пролистал. Но взгляд его на этих бумагах надолго не задержался.
— Документы в порядке, — заключил он. — Оснований для немедленного закрытия я не вижу. Плановая проверка состоится в течение ближайшей недели, но в этом нет ничего чрезвычайного и работе санатория она не препятствует.
Ну это уже для меня — ерунда! Отделались малой кровью. С проверкой разберусь, когда приедет. Бумаги чистые. Главное было сделано. Я всё-таки смог отстоять свою правоту.
Весь план сработал идеально. Каждая фигура, которую я поставил на доске этого дела, сыграла безупречно.
Дальше всё покатилось так, как я и рассчитывал, и даже быстрее.
Когда стало ясно, что все три обвинения рассыпались, а нити одна за другой тянутся к Озёрову, по залу пополз другой шёпот. Теперь дворяне косились уже не на меня. Они косились на него.
Я видел, как те, кто полчаса назад готов был меня осудить, теперь отодвигаются от Озёрова, будто от человека с заразной хворью. И Озёров это почувствовал. Загнанный зверь всегда чувствует, когда его сжимают в тисках.
И Озёров сделал единственное, что ему оставалось. Он отдал на растерзание своего же человека.
— Я вижу, к чему всё идёт, — проговорил он, поднимаясь, и голос его снова стал гладким. — И я не намерен отвечать за чужие художества. Если барон Чернов держал на своих землях людей, если подал жалобу, скрыв половину правды, то это его вина. Я лишь доверился своему вассалу. Он уверял меня, что пострадал от барона Дубровского. Я поверил на слово. Если меня ввели в заблуждение, то это вина барона Чернова.
Чернов вскинулся.
— Что⁈ Да вы же сами мне говорили…
Он осёкся. Я видел, как Озёров повернул к нему голову и чуть приподнял бровь. Да… В этом движении определённо скрывалось некое обещание. Чернов сразу же осёкся на полуслове. Я не знал, что Озёров сказал ему взглядом. Но прочитать было нетрудно.
«Возьмёшь всё на себя, и я о тебе позабочусь. Откроешь рот, и я тебя закопаю».
Старая, как мир, сделка. Я навидался таких ещё в советах директоров, где младший партнёр подписывал чужие убытки в обмен на обещание, которое потом никто не выполнял.
Чернов сглотнул. Опустил глаза.
— Я… я действовал по собственному разумению, — выговорил он глухо. — Граф Озёров ни при чём.
Я мог бы вмешаться. Мог бы потянуть за эту нить, надавить, попробовать вытащить Озёрова на свет. Но я промолчал. Расчёт был простой. Чернов сейчас сам подписывал себе приговор, а тащить за собой Озёрова не стал бы даже под пыткой, потому что боялся его больше, чем суда.
Прямых доказательств против Озёрова у меня нет, одни лишь догадки. А лезть в драку без доказательств — верный способ
