что-то насильно, через силу.
Он человек. И при этом сильный маг.
Простолюдину такая сила не даётся, это я давно усвоил. Значит, передо мной дворянин.
Вслух я ничего говорить не стал. Раскрывать ход своих мыслей раньше времени я не привык, даже перед союзником, который только что отдал мне свой главный козырь. Сперва нужно узнать всё наверняка.
— Значит, всё-таки человек, — произнёс я негромко.
— Да. Только его давным-давно все считают мёртвым. Имени только не подскажу.
Павел перевёл дыхание, собираясь с силами, и продолжил.
— Это он сам так о себе говорил. Что для мира он давно умер. Что от него и осталось-то одно имя в старых бумагах. И теперь приходится выкручиваться, — он сглотнул. — Он питается, барон, той самой силой, что даёт жизнь лесу и всему, что в нём живёт. Тянет её отовсюду, из всего живого, что попадётся. Высасывает всё вокруг досуха и тем живёт. А пуще всего на свете жаждет одного. Бессмертия. Он это слово повторял чаще любого другого. При жизни его, говорят, прозвали безумным учёным.
— А двигался он как? — спросил я. — Как дряхлый старик или как человек, полный сил?
— В том и дело, что по-разному, — Павел нахмурился, припоминая. — Иной раз шаркал, горбился, за поясницу держался, точно ему лет двести. А иной раз выпрямится и вполне себе молодым кажется. Будто двое в одном теле сидят, дряхлый да крепкий, и местами меняются, когда им вздумается. После того как он из леса силу попьёт, всегда ходит ровнее. Я это приметил.
Я кивнул. Сходилось с тем, что я и так подозревал. Сила утекала из него с годами, а он подворовывал её у леса, чтобы продержаться ещё немного. Вечный должник, который перехватывает по мелочи, лишь бы не объявить себя несостоятельным.
Картина складывалась мрачная.
— Откуда ты всё это знаешь? — спросил я. — Ты ведь был… не совсем в себе.
— Он разговаривал сам с собой, — ответил Павел. — Часто. Думаю, от скуки. Он же там один, в той чёрной части леса. Ни живой души рядом, только твари да подчинённые духи, а с ними особо не побеседуешь. Вот он и говорил вслух. Расхаживал и говорил, а я лежал поблизости и слушал. Он меня за зверя держал, не думал, что я понимаю человеческую речь. А иногда он и вовсе уходил. Совсем из леса. Пропадал на день, а то и несколько, потом возвращался как ни в чём не бывало.
За тумбой у кровати что-то завозилось. Зашуршало, царапнуло коготками по доскам.
— Пушок, тебя раскрыли, — сказал я.
Из-под тумбы выбралась рыжая белка, недовольно отряхнулась от пыли и в два прыжка взобралась мне на плечо. Чёрные глаза-бусины глядели на меня с оскорблённым достоинством.
— Между прочим, я не подслушивал, — раздалось у меня в голове. — Я проводил осмотр помещения. На предмет пыли. И, к слову, пыли тут непозволительно много. Безобразие. При мне в этом доме за такое драли бы.
Ну конечно. Так я ему и поверил!
Павел косился на белку с откровенной опаской.
— Это мой питомец, — чуть улыбнувшись, представил я Пушка.
— Он, кстати, не врёт, этот твой доходяга, — снова подал голос Пушок, устраиваясь поудобнее у меня на плече. — Чёрный балахон и впрямь уходил. Я сам видел, когда лазил по верхним веткам у самой границы. Он пару раз уходил из леса.
Я молча собрал картинку из всех кусков, что у меня теперь были. Человек, которого весь свет считает покойником, сидит в чёрной чаще и сосёт из неё жизнь, лишь бы не рассыпаться от старости, а время от времени куда-то исчезает и снова возвращается на своё место.
Скорее всего, он ведёт сразу две жизни. Одну здесь, в лесу, где подпитывает себя чужой энергией и тем продлевает свой век. Вторую он продолжает вести там, среди живых.
Если я прав, то у Тенелиста есть второе лицо и новое имя. И где-то в губернии вторая личность ходит на приёмы, кланяется дамам и заключает сделки.
— Спасибо за откровенность, Павел, — сказал я. — Ты дал мне больше, чем можешь представить.
— Это всё, что я знаю, — он лег обратно на кровать. — Больше ничего не выжму из себя, хоть тресни. Голова ещё мутная.
— Отдыхай, — я поднялся. — Виктор, останься с ним.
Виктор, до того молча стоявший у двери, коротко кивнул и опустился на табурет у кровати брата. Слов ему не требовалось. Благодарность этот человек привык отдавать делом.
Мы с Пушком вышли из лечебницы во двор.
А на крыльце особняка меня встретил Степан с лампой в руке.
— Барин! — встрепенулся он. — Тут вам Тимофей Лукич звонил, бригадир. Дважды телефон обрывал, всё вас искал.
— Чего хотел? — спросил я.
— Говорит, освободился раньше срока. Других заказчиков управил досрочно. Спрашивает, можно ли пораньше приехать, насчёт ремонта тех комнат для гостей, что вы заказывали. На втором этаже.
Я прикинул сроки в уме. Лишние руки сейчас были кстати, а помешать мне они ничем не могли. До военного совета время ещё есть.
— Пусть приезжает завтра, — решил я. — Перезвони ему, если не поздно ещё.
— Не поздно, барин, успею, — Степан подхватился и засеменил в коридор, где на стене висел телефон.
Пушок завозился у меня на плече и сунул нос мне за ворот, выискивая, не припрятал ли я там ореха.
— Раз уж зашла речь о ремонте, — заметил он назидательно, — распорядись, чтоб мою корзинку перенесли поближе к камину. И подальше от сквозняков. Барон я или нет, в конце концов?
— Белка ты, — ответил я вполголоса и пошёл в дом.
* * *
Утро началось со стройки. Расширить лечебницу я собирался давно. До сих пор под пациентов мы держали один первый этаж, и его уже не хватало.
С Тимофеем Лукичем я договорился об этом ещё на той неделе, заранее. Раз уж бригадир освободился раньше срока, мне это было только на руку. До столкновения на землях Тумалиных оставалось ещё полтора дня, а к нему стройка никакого касательства не имела. Дерево и кирпич меня от войны не отвлекали.
На время работ я распорядился просто. Пациенты в основном гуляли неподалёку, по светлой части леса, дышали воздухом и грелись на солнце. Соляную пещеру я на эти дни открыл для них бесплатно. Галотерапия вместо стука молотков и визга пилы. Никто не возражал, скорее наоборот.
Сама стройка шла не так, как ей полагалось бы идти у людей. Рабочие Тимофея Лукича занимались тем, что у машин и у привычных рук выходит лучше всякой магии. Они вставляли в проёмы заранее заказанные окна, тянули новые
