этой земле и наполнять его проще неподалёку от леса. Здесь, между нами и почвой перекрытия и доски. Я докричусь и сквозь них, только крику будет много, а толку мало.
Старик хотел возразить, открыл было рот, но передумал. То ли сил спорить не осталось, то ли любопытство пересилило. Виктор подхватил его вместе с одеялом и понёс во двор. Я взял оберег, завернул в платок и пошёл первым, освещая лестницу свечой.
Нашёл место у старой яблони. Там земля не утоптана, значит и магия будет проходить лучше.
— Кладите его сюда, на траву, — велел я Виктору.
— Я на земле не сидел с тех пор, как чин получил, — проворчал старик, но опустился без спора.
Я положил оберег на землю у самых корней яблони.
— Теперь слушай внимательно. Я не возьму у тебя силу, как берёт твой отец, — объяснил Виктору я. — Вместо этого я её попрошу у земли. Ты, главное, передавай мне силу ровным потоком. Не лей через край, не жми. Дальше моя забота.
— А если перелью? — уточнил он. — Знаешь ведь, я, если магией и пользуюсь, то сразу её выбрасываю. Вдруг разом всё выйдет?
— Не беспокойся, не перельёшь. Земля лишнего не примет, а я лишнего не пропущу. Будет много — прикрою. Будет мало — попрошу ещё. Твоё дело отдавать ровно и следить за дыханием.
Я прикрыл глаза и мысленно потянулся к роще. Из самого Истока силу я тянуть не стал, ни к чему будить лес ради одного оберега.
— Давай, — скомандовал я.
Виктор выдохнул. Сила пошла от него в почву, и я сразу же ощутил её в себе. Энергия воспринималась тяжело. Будто мне на плечи мешок влажной глиняной земли повесили.
Я принял магию не в себя. Вместо этого сразу же направил её через корни яблони. Пустил по дереву вверх, к ветвям, и оттуда вниз, к оберегу. Как электричество перемещается по проводам, так и магический ток заструился по живой древесине. И направленная мной сила менялась в самом древе. На выходе её уже было не узнать.
Жизнь и земля — две струи сплелись, обвили друг друга, и я повёл их вместе в чёрный корень оберега.
— Чуете? — спросил я, не открывая глаз.
— Чую, — отозвался Северский. Голос его дрогнул. — Тепло пошло! Поверить в это не могу, барон… От вашего корешка жар как от печи. И в грудь отдаёт, и в ноги. Камни мои так не грели сроду.
Через пару минут ритуал можно было уже завершать.
— Всё, хватит, — сказал я Виктору, когда корень налился до краёв и жёлудь в нём перестал набухать. — Закрывай. Только не спеша. Не разрывай поток слишком резко.
Виктор отнял руку от земли. Поток иссяк не сразу — ещё дотёк остаток — и смолк. Я открыл глаза и поднял оберег с травы. Он был полностью готов.
— Готово, — сказал я и протянул оберег старику. — Носите на груди, под сорочкой, у самого сердца. Корень будет питать вас сам, понемногу, и землёй, и жизнью. Этого должно хватить на три дня.
Северский взял оберег дрожащими пальцами и поднёс к глазам. Лицо старика начало меняться. Серая бледность отступала, в щёки возвращалась краска, и спина, что весь день горбилась над одеялом, понемногу распрямилась.
— Я её чувствую, — прошептал он. — Сила возвращается. Получилось, Всеволод Сергеевич. У вас получилось… — он повесил оберег на шнур, спрятал под сорочку, прижал ладонью к груди. — Я перед вами в долгу, барон. Не за корешок. За то, что не дали при всех опозориться. Без оберега я точно на суде свалюсь. Хотя вы имели полное право не помогать мне. Учитывая, как я с вами поступил ранее…
— Сочтёмся, — ответил я и поднялся, отряхивая колени от прилипшей полыни. — Виктор, помоги отцу встать. Расходимся. Нам всем надо отдохнуть. Завтра будет очень непростой день.
Да… Время, наконец, пришло. На завтрашнем собрании решится не только моя судьба, но и судьбы многих людей. Я бы даже сказал, что от исхода суда зависит будущее всей Саратовской губернии.
* * *
К утру Северский держался на ногах сам, без палки и без чужого плеча.
Мы выехали в Волгин рано. Ещё даже светать не начало. На улице было темно и прохладно.
Я, Северский, Виктор и Слава. Охотники шли при нас как охрана, хоть на собрание их и не пустят. Но пусть лучше с нами будут те, кто сможет прикрыть спину, если вдруг что-то пойдёт не по плану.
Всю дорогу старик молчал, глядел на окружающий нас лес и время от времени поглаживал оберег на груди.
Вскоре мы добрались до Волгина. Уездный суд стоял на центральной площади. Он находился в огромном трёхэтажном здании с колоннами и широкой лестницей. Сегодня здесь будут судить не по обычному укладу, не воров и не должников.
Насколько я знаю, с дворянами в этом мире закон обходится иначе. Меня не может судить тот же человек, что разбирается с обычными гражданами.
Астахов кратко рассказал мне, как работает эта система, но подробности мне предстоит узнать уже в процессе разбирательств.
— Дальше нам нельзя, — сказал Слава, остановившись у нижней ступени. — Мы тут постоим, у входа. Если надо чего, кричите, мигом прибежим.
Мы с Сергеем Викентьевичем прошли внутрь. Шёл старик относительно бодро. Учитывая, что ещё пару дней назад его от трупа было сложно отличить, можно сказать, будто он и вовсе полностью выздоровел.
Оказавшись в фойе, я завертел головой, высматривая Астахова. Юриста нигде не было, хотя суд уже скоро должен начаться. Зато у колонны обнаружились двое, кого я предпочёл бы не видеть вовсе.
Барон Пётр Алексеевич Чернов стоял, заложив руки за спину, и смотрел на меня с таким отвратительным прищуром, будто я действительно в чём-то виноват перед ним. Хотя мы оба знаем, что все эти обвинения — клевета.
Рядом с ним был Георгий Николаевич Озёров. Граф покручивал на пальце тяжёлый перстень. Завидев меня, оба тут же двинулись навстречу. Будто только и ждали моего появления.
— Барон Дубровский, — протянул Озёров. — Какая встреча. А я уж думал, вы не доедете. Дороги нынче опасные, сами знаете. Всякое случается с теми, кто едет один по нашим-то местам. То мост подгниёт, то лихие люди попадутся.
— Несомненно опасные. Особенно благодаря моим «добрым» соседям, — сухо усмехнулся я. — Благодарю за беспокойство о моём здоровье, граф. Не ждал от вас такой заботы. Прямо-таки растрогали.
Чернов усмехнулся, но усмешка вышла кривая.
— Не обольщайтесь, — добавил Чернов. — Полагаю, граф просто изъявил любопытство. Нам обоим интересно, с чем вы сюда явились. С
