меня, ни на мать. Он придерживает одну пластину, чтобы та не сдвинулась, отмечает что-то на листе и просит Нерис поменять местами старые кристаллы. Повторяет воздействие слабее, затем проверяет каждый отдельно, всякий раз дожидаясь полного затухания остаточной маны. Его движения становятся медленнее и точнее; когда Нерис тянется поправить крепление, он останавливает её двумя пальцами, не отрываясь от показаний.
Тревожник во мне вопит, что он последовательно исключает всё, чем можно объяснить какую-то обнаруженную странность: старый кристалл, неверную настройку, испорченный инструмент. Нерис изучает его записи и хмурится, но, судя по выражению лица, не понимает, что заставило коллегу остановить проверку.
— Что вы обнаружили, мастер? — не выдерживает наконец Мира.
Я моргаю, пытаясь избавиться от фантомной тяжести в ногах. Никакой коляски здесь нет, однако мне всё ещё хочется опустить руки и нащупать ободы колёс, чтобы отъехать от установки.
— Кхм… Нынешний отпечаток чистый и цельный. Признаков паразита или посторонней сущности нет, — отвечает Касс, продолжая проверять пластину.
Мать выдыхает, и лишь теперь я замечаю Эдвина рядом с ней. Отец вошёл так тихо, что никто не прервал обследование.
— Однако изменения требуют объяснения, — продолжает Диагност и кладёт перед нами серебряную пластину. На ней горит рунная вязь, сложная и кривая, совершенно ничего мне не говорящая.
— Детские записи образуют непрерывную последовательность: отпечаток менялся с возрастом, сохраняя основные узлы. Нынешний связан с тем же телом, но глубина якоря и положение трёх ментальных узлов изменились.
— Когда именно это произошло? — спрашивает Эдвин.
— Чуть больше недели назад, полагаю. Вы говорили, что ребенок тогда испытал сильный стресс?
— Да, — Эдвин переглядывается с Мирой. — По времени совпадает с сорванным испытанием.
Нерис берёт пластину, поворачивает к свету и медленно проводит ногтем вдоль одного из изгибов.
— Тяжёлый удар по каналам оставил бы иной след, но здесь…
Я перебиваю её, прежде чем она успевает закончить, тон специально выбираю резкий:
— Я получил класс после испытания. Такое событие способно изменить эти ваши показатели?
Касс смотрит на Эдвина с явным неудовольствием: похоже, важнейшие сведения ему не сообщили.
— Кхм… Да, такие изменения возможны. Однако этим дело не ограничивается: ваша защита продолжает укрепляться. Судя по последним записям Варрена, показатели меняются день ото дня, и нынешние уже заметно отличаются даже от его последнего замера. Это может быть связано с классом, но мне необходимо понять характер изменений…
Мне же необходимо, чтобы он перестал пытаться добраться до сути. Я — обидившийся подросток, которого отец с матерью только что протестировали на наличие ментальной твари внутри.
— Варрен говорил о тварях, занимающих человеческие тела, — произношу я и сажусь, не дожидаясь разрешения. — Ваше обследование показало, что я одна из них?
Касс придерживает пластину у моего виска, не позволяя мне сорвать ее.
— Если бы внутри находилась отдельная сущность, мы увидели бы наложение рисунков и борьбу якорей. Ничего подобного у вас нет.
Эдвин смотрит на него, не меняя выражения лица:
— Вы подтверждаете, что перед нами человек?
— Отец! Ты серьезно⁈ — мой вопль звучит одновременно со словами Диагноста:
— Да, структура полностью человеческая.
— Рад, что мы это выяснили, — говорю я ровным голосом. — А то я уже начал переживать, что после возвращения домой мне придётся знакомиться с вами заново. Нужно прокалывать палец, чтобы показать, что у меня красная кровь? Нет?
Мира вздрагивает, а Эдвин хмурится.
— Корбин, это…
— «Это просто проверка», — нервно перебиваю я, произнося каждое слово громче предыдущего: именно так Корбин и делал, когда его все-таки выводили из себя. Кажется, такое было раза три-четыре за жизнь. — Совершенно обычная семейная ПРОЦЕДУРА! ПОСЛЕ! ИСПЫТАНИЯ!!!
— Мы не могли оставить без внимания предположения Варрена, — жалко улыбается говорит Мира. — Он…
— ОН БЫЛ СУМАСШЕДШИМ СТАРИКОМ!
Мира бледнеет. Мне почти жаль, что я резок, но сейчас эта резкость спасает мне жизнь. Нужно, чтобы они больше не ставили таких опытов. Надо, чтобы этот ассоциировался со стыдом и неловкостью.
Касс не пытается меня успокоить. Он лишь придвигает стул и садится напротив меня, опустившись так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Теперь передо мной добродушный старик, терпеливо готовый выслушать испуганного мальчика.
Будь мне действительно столько лет, сколько Корбину, я, возможно, поверил бы этой перемене.
— Корбин. Корбин, послушайте меня. После испытания у вас появлялись странные воспоминания? Не слышали ли вы незнакомых голосов, оставаясь в одиночестве? Не возникало ощущения, что тело, близкие или собственное имя вам не принадлежат?
Мира не вмешивается. Эдвин тоже молчит.
Серебряная пластина будто приклеенная всё еще лежит на моем виске.
— У меня случались провалы в памяти и отец уже знает об этом! — отвечаю я, глядя не в спокойные глаза Диагноста, а на родителей. — Но — да! Сейчас у меня полное впечатление, что и мое имя, и мои родители мне не принадлежат! Если вы думаете, что я тварь, то я тварь! А если вы уже проверили все, что можно и выяснили, что я не паразит, то на сегодня закончим, — я срываю пластину и встаю на пол. — Мне нужно на тренировку, чтобы восстанавливать то, что годами разрушал другой целитель! Вчерашнее занятие я уже пропустил. Мама. Отец. Господа целители.
Беру форму для тренировок и выскальзываю из комнаты.
Вот теперь этот побег выглядит естественным. Теперь никто не посмотрит на меня косо и не посчитает побег, собственно, побегом.
Разве что родители теперь будут думать, что их сын смертельно расстроен… Впрочем, это куда лучше, чем магическая вивисекция.
Глава 10
Толкаю дверь тренировочного зала.
Рейн и Хорн и правда уже здесь. Рейн уже успел разогреться и теперь отрабатывает короткую ударную связку с деревянным мечом. Волосы прилипли ко лбу, рубаха между лопаток потемнела, однако движения остаются до предела выверенными: шаг, укол, уход с линии, обратный удар.
Возле стены лежит второй комплект защитной экипировки. Хорн наблюдает за тренировкой Рейна, скрестив руки на груди с недовольным видом. Увидел меня и едва ли не скривился.
— Безумно рад тебя, Корвин! Вчера твой отец увёз тебя ловить преступников, сегодня ты был занят состязанием в лицее, затем прибыли целители… Полагаю, завтра вечером тебя похитят пираты, а послезавтра Корона объявит войну?
Пропускаю брюзжание мимо ушей. Вместо ответа я переодеваюсь в тренировочную форму и принимаюсь за разминку, старательно вращая шеей и плечами.
Хорн подходит ближе. Некоторое время следит за мной с прежней суровой миной, а потом все-таки спрашивает, уже без насмешки:
— Что тебе сказали целители?
Старому наставнику всё-таки не безразлично, что со мной. Хотя вряд ли он признается в этом иначе, чем под пыткой.
Рассказываю о
