городской стражи и не предназначались ни для судебного архива, ни для чужих глаз. Эдвин успел прочитать его дважды и уже потянулся к шнурку колокольчика, когда дверь открылась.
Мира вошла без стука, закрыла за собой створку и повернула ключ. Значит, разговор предстоял семейный, личный и не обещавший ему ничего хорошего. Мало того, что он еще не придумал, как помириться с Корбином, так еще и жена будет капать на мозги.
— Ну что, ты наконец убедился, что наш сын оказался нашим сыном?
Эдвин выдержал её взгляд с каменным спокойствием. Только вот спокоен он был лишь внешне, внутри все клокотало, чувства бурлили.
— Да, теперь я убеждён, — спокойно кивнул лорд. — Хотя да, я должен был предупредить его перед самой проверкой и объяснить, что именно мы собираемся проверять и почему.
Мира замолчала. Может, ждала, что Эдвин будет защищать очевидную ошибку только ради сохранения достоинства? Говорить: «есть только два мнения — мое и неправильное»?
— Ты должен был сначала поговорить с ним. Предупреждают о приезде портного или о переносе обеда. Корбин имел право участвовать в этом решении.
— Существовал шанс, что им все-таки управляет чужая сущность. Если бы так и было, спрашивать у неё разрешение на проверку было бы неразумно, знаешь ли.
— Именно так ты оправдал это перед собой?
— Да, именно так и оправдывал.
Мира разочарованно скривилась.
— Понятно… С этим мы разобрались. Но у меня есть другие темы для разговора. Отравление Корбина объясняет подмену лекарств, ложные диагнозы и записи Варрена, но никак не объясняет страницы, вырезанные из книг учёта. Эти книги хранились не в лечебной комнате. Варрен мог подделать назначение, однако он не мог годами менять сведения о закупках, не имея доступа к хозяйственному архиву. Корбин умный мальчик, но не слишком искушенный в интригах, он не заметил этой детали.
Эдвин кивнул. Старую тему они отложили по молчаливому согласию, но никакого «с этим разобрались» не существовало — Мира будет раз за разом возвращаться к вопросу, когда это будет ей выгодно.
— Я вижу два варианта: либо Варрен действовал в сговоре с человеком, имевшим доступ к нашим счетам, либо кто-то давно обнаружил махинации и прикрывал их, оставаясь в тени. Возможно, нужные сведения найдутся в его архиве, но я сильно удивлюсь, если Варрен добросовестно записал имя сообщника и приложил расписание тайных встреч. Думаю, стоило расспросить его до того, как передавать страже. Почему его не допросили с пристрастием в подвале его же дома? Ты решил, что городские стражники сами доберутся до истины и сообщат нам?
Эдвин развернул лежавший перед ним лист и подвинул к жене.
— Варрена уже допросил мой человек. Предатель — Гарет Холт, старший счетовод дома и хранитель хозяйственного архива.
На лице Миры ничего не изменилось, только пальцы медленно сжались на краю стола. Холт служил Даллосам семнадцать лет, составлял сводные ведомости, проверял счета поставщиков и каждую неделю докладывал Мире о расходах.
— Каким образом он связан с Варреном?
— Все заказы на лечебные составы проходили через его руки.
Мира перевела взгляд на бумаги, но читать отчет не стала.
— Если предатель известен, почему я все еще не узнала о его аресте?
— Потому что Холт не похож на человека, затеявшего это ради нескольких золотых монет, которые мог бы предложить ему Варрен. Он слишком осторожен, чтобы семнадцать лет безукоризненно служить дому, а затем рисковать местом ради просьбы лекаря. Варрен платил ему, но если Холт оступился семнадцать лет назад, что мешало ему делать это снова и снова и с другими людьми?
— Моя сестра, — произнесла Мира после короткой паузы.
— Да, я думаю, именно Холт передаёт ей сведения. Решения, которые обсуждались только в этом доме при слугах, слишком часто становились известны общественности через несколько дней. Я выяснил, что три письма Холта за последний месяц ушли через почтовую лавку, которой пользуется секретарь твоей сестры.
Мира отошла от стола и остановилась у окна. Внизу, за стеклом, двое слуг грузили футляр с диагностическим инструментом в карету.
— И ты собираешься держать в нашем доме предателя.
— Да, я собираюсь его оставить.
— Под одной крышей с детьми?
Эдвин дернул плечом.
— У Холта нет доступа ни к лекарствам, ни к личным комнатам. Ключи от архива заменили сегодня утром под предлогом ревизии, счета теперь дублирует человек Марсдена, а за самим Холтом следят даже ночью. Каждый его разговор записывают, каждое предназначенное ему деловое письмо вскрывают, читают и запечатывают так, чтобы он ничего не заметил. Я хочу увидеть всю гнилую сеть людей, связанных с Холтом. Пока он чувствует себя в безопасности, он ведёт нас дальше.
— Не думаешь, что было бы куда проще допросить его в подвале?
— Уверяю тебя, дорогая, этой участи он не минует.
Миру это не успокоило.
— Эдвин. Сначала ты без ведома Корбина устраиваешь проверку его разума, теперь я узнаю, что в доме оставили человека, который годами помогал травить нашего сына. Сколько ещё решений, касающихся нашей семьи, ты принял один?
Эдвин почувствовал, как раздражение поднимается раньше ответа. Он изолировал Варрена, поставил наблюдение за Холтом, нанял молчаливых и действительно независимых целителей, перекрыл утечку сведений и сохранил всё это в тайне. Разве этого не хватает, чтобы его труд ценили?
— Я не вмешиваюсь в то, как ты ведёшь дом и распоряжаешься слугами. Пожалуйста, позволь и мне спокойно делать то, в чём я разбираюсь.
Мира несколько мгновений смотрела на него с гневным непониманием.
— Предатель спит под нашей крышей, Эдвин! Не смей говорить мне, что это не моё дело!
Когда дверь закрылась, Эдвин убрал отчёт стражи в ящик стола, затем позвонил Марсдену и добавил, что Эдвин зайдёт к Корбину позднее… если сын согласится его принять.
Последние слова даже из его собственных уст прозвучали громоздкой шуткой. Просить разрешения войти в комнату собственного ребёнка было непривычно, но Эдвин решил, что этот шаг того стоит. Хотя вряд ли одного шага хватит, чтобы вернуть доверие сына.
Глава 12
Купальная комната встречает влажным теплом. Томас предусмотрительно наполнил глубокую чугунную ванну ещё до моего возвращения, и вода успела дойти до нужной температуры: достаточно горячая, чтобы размять уставшие мышцы, но не обжигающая. Над ней дрожит лёгкая дымка, на светлой плитке блестят мелкие капли.
В шкафчике у стены стоят подписанные банки и полотняные мешочки — никаких таинственных составов, только соль, сушёные травы и масла.
Я отправляю в воду пригоршню крупной морской соли, затем выбираю мешочек с можжевельником, лавандой и горной мятой. Сухие веточки тихо шуршат под тканью,
