прежде чем намокнуть и потяжелеть. Последними добавляю несколько капель цитрусового масла; они на миг расходятся по поверхности тонкими золотистыми кругами и исчезают. Запах выходит удачным: хвойная горечь можжевельника, холодная свежесть мяты и лёгкая сладость цитруса. Лаванда ощущается слабее и смягчает резкость остальных запахов.
Стоит опуститься в воду по плечи, как тело предъявляет счёт за тренировку. Ноют предплечья, горят мышцы бёдер, поясницу тянет после выпадов, а правое плечо исправно напоминает о каждом ударе Рейна, от которого я не успел закрыться. Первые минуты даже лежать больно: под кожей на месте ушибов болезненно пульсирует. Потом пульсация утихает и в руках и ногах остаётся тяжёлое тепло, за которое завтра придётся расплачиваться скованностью.
Впервые за весь день мне никуда не нужно спешить. Я подкладываю под затылок свёрнутое полотенце, закрываю глаза.
Влага собирается на стенах и стекает по швам между плитками. Мешочек с травами покачивается возле края; время от времени я задеваю его локтем, и запах можжевельника становится чуть сильнее.
Фокус не восстанавливается — для этого требуется нормальный сон, — зато уходит напряжение, оставшееся после боя и разговора с целителями. Перестают подрагивать пальцы, я больше не стискиваю челюсти, затихает и неприятное напряжение за глазами.
Тело расслабляется настолько, что мысль о необходимости вылезать из ванны вызывает неприятие. Я остаюсь в воде, пока она не остывает до комнатной температуры, и вылезаю только тогда, получив от ванны максимум.
Вытираюсь плотным льняным полотенцем и надеваю домашний халат. Он сшит из мягкой тёмно-синей шерсти тонкой выделки: лёгкой для комнат, но достаточно тёплой после ванны. Изнутри халат подбит выбеленным чесаным полотном, приятным для ещё влажной кожи; ворот и широкие манжеты отделаны серебристо-серой тесьмой. На груди неброско вышит герб Даллосов. Даже на халате, подумать только… Пуговиц нет, вместо них — длинный пояс из той же ткани.
Волосы остаются чуть влажными. На ноги я надеваю мягкие кожаные туфли без каблука и в таком виде отправляюсь к отцу.
Марсдена у двери нет, однако шорох бумаг говорит, что Эдвин ещё в кабинете. На стук он отвечает не сразу. За дверью снова шелестят листы, потом с глухим стуком закрывается ящик, и лишь тогда доносится сухое: «Войдите».
Отец работает без камзола, с расстёгнутым воротом рубахи и закатанными до локтей рукавами. Бумаги лежат на столе непривычно беспорядочно, на самом углу остывает нетронутый чай.
Эдвин поднимает на меня глаза и чуть приподнимает бровь.
— Полагаю, ты с очень неофициальным делом, иначе хотя бы надел бы брюки. Садись. — Он отодвигает несколько листов, освобождая край стола передо мной, и после короткой паузы продолжает. — Кхм… Я собирался зайти к тебе сам. По поводу сегодняшнего обследования…
— О, нет-нет, не нужно разжевывать, я всё понял, — перебиваю с предельной учтивостью. — Родственные чувства — одно, безопасность Дома — другое. Если есть хотя бы ничтожный шанс, что сын уже не сын, его сначала проверяют, а потом посвящают в решение. Всё предельно разумно, не нужно мне ничего объяснять.
Эдвин медленно выдыхает через нос:
— Если ты пришёл поязвить над отцом, то отложи на завтрашнее утро, у меня есть более важные дела. А если у тебя еслть что-то конструктивное, давай лучше перейдём к нему. О чём ты хотел поговорить?
Я беру паузу в пару секунд, будто раздумывая, и вздыхаю:
— Ладно… Марсден сказал, тебе пришло письмо из типографии. Что там с бюллетенем? Его ещё печатают или уже начали рассылать?
Несколько мгновений отец смотрит на меня, затем переводит взгляд на заваленный бумагами стол.
— Бюллетень… точно.
Он выдвигает нижний ящик и кладёт на сукно тонкую серую брошюру: двенадцать страниц, прошитых двумя металлическими скобами, строгий заголовок, ровные столбцы, аккуратные таблицы. От бумаги ещё едва заметно пахнет свежей типографской краской.
— Закончили сегодня перед полуднем. Отпечатали все триста экземпляров. Лакнер забраковал несколько десятков листов при настройке печати, зато в готовом тираже нет ни смазанных цифр, ни съехавших линий. Обе корректуры тоже принесли пользу: во время первой нашли семь ошибок набора, во время второй — одну неверно переставленную цифру. До читателей ничего из этого не дойдет. — Он открывает брошюру на таблице цен и постукивает ногтем по краю страницы. — Лакнер даже в письме ухитрился поворчать, что макет можно было сделать лучше. Но по-моему, получилось более чем удачно.
Следом отец кладёт рядом отчёт конторы посыльных.
— К моменту отправки письма доставили двести семьдесят один экземпляр. Остальные двадцать девять разнесут завтра: часть контор закрылась раньше, несколько адресатов находятся за внутренним кольцом. Посыльные оставляли свёртки, а через пару часов, уже на обратном пути заходили и где-то даже забирали подписные листы и платежи. Получено сорок четыре оплаченные подписки.
Я машинально пересчитываю. Для продолжения требовалось сорок, а необходимый порог преодолён уже в первый день? Вот это удача!
— Значит, выпуск не останется единственным?
— Следующие три номера оплачены, — подтверждает отец. — В контору типографии поступило шестьдесят шесть золотых. Пятьдесят одна монета зарезервирована на следующие выпуски, ещё девять — на срочные листки и непредвиденные расходы. Оставшиеся шесть пока не трогаем до окончательной сверки затрат на первый тираж. Прибылью их считать рано: деньги, которые ты вложил в пробный номер, ещё не вернулись. Но предприятие уже не закроется. Даже Лакнер признал успешность запуска.
Он достаёт ещё одну папку, гораздо тоньше прежних, развязывает тесёмки и перебирает вложенные листы. — Семнадцать организаций попросили несколько дней на решение. Девять запросили дополнительные образцы для других управляющих. Остальные пока молчат, но это нормально: мы их не предупреждали, что запустим бюллетень, они узнали-то о нем сегодня. Большинство людей не станет платить за незнакомое издание в день получения. Думаю, подписки продолжатся и завтра, и через неделю.
Смотрю в бумаги. По первым откликам видно куда больше, чем по сухим числам. Управление Морландов оплатило подписку и отдельно похвалило краткий разбор решений торговой комиссии: их юристы заметили, что составитель не просто сократил документ, а сохранил условия и исключения. Две перевозочные конторы, связанные с Вейрами, потребовали сообщать об изменениях складских сборов отдельными срочными листками. Обе заплатили за это отдельно.
Независимая артефакторская мастерская после чтения приостановила закупку готовых составляющих и запросила цены на необработанное сырьё. Пока это одно предприятие, однако оно уже приняло деловое решение на основании моего текста. Страховое общество вернуло экземпляр с исчерченными полями: их расчётчик не согласился с оценкой роста расходов на задержанные грузы и потребовал описать методику. Подписку общество оплатило тем же письмом.
— Это хороший знак, — замечает Эдвин, разглаживая исписанный лист. — Равнодушный читатель выбросил бы брошюру. Этот потратил минут пятнадцать, чтобы доказать
