Сначала он недоверчиво хмурился после каждого отражённого удара, затем стал вкладывать в движения больше силы, хотя сам этого не замечал. На висках выступил пот, дыхание участилось, отточенные связки потеряли прежнюю лёгкость.
Хорн тренировал его с тех лет, когда деревянный меч был для мальчика длиннее руки, и знал все признаки его раздражения: чуть поднятый подбородок, излишне напряженные пальцы.
Корбин между тем улыбался. Похоже, он понимал, что продвинулся в тренировке, но не представлял, насколько. Он не прыгнул выше головы, он взлетел над всем этим городом.
Хорн обучал детей и взрослых, солдат и аристократов. Он видел классовые навыки, ускорявшие запоминание, знал мастеров с превосходной мышечной памятью и встречал людей, способных после одного показа точно повторить приём. Однако «повторить» не значило «понять». Обезьяна тоже может передразнить фехтовальщика. Даже опытный мастер, впервые столкнувшись с незнакомой школой, не превратит каждую полученную атаку в средство противодействия следующей. Такого просто не могло быть!
И всё же было. Происходило у него на глазах.
Он смотрел на Корбина и видел не болезненного ученика, внезапно взявшегося за ум, не способного мальчика и даже не молодого Тактика с необычной Меткой. В круге работал почти совершенный механизм: он принимал чужой способ боя, на ходу разбирал его на части, отбрасывал лишнее и осваивал полезное.
Хорн моргнул, но картина не исчезла. Деревянные клинки сталкивались, расходились и снова сходились, а Корбин с каждым обменом становился чуть лучшей версией себя. Ещё минуту назад он защищался от удара, а теперь уже использовал сам принцип этого удара против Рейна. Не копировал, как голем, дрессированная обезьяна или иная разумная тварь, а разбирал его на мельчайшие детали, понимал каждую и присваивал.
Так не учились.
Невозможно!
У старого вояки пересохло во рту. На обветренном лице впервые за много лет проступало выражение абсолютного потрясения. Хорн смотрел, как болезненный мальчишка, ещё недавно закрывавший глаза перед летящим мечом, шаг за шагом превращаетмя в СОПЕРНИКА ЕГО ПЛЕМЯННИКУ, которого он едва ли не с пеленок превращал в бойца, и внутри у него поднималось холодное, почти суеверное чувство, будто он видел бога во плоти.
Через двадцать минут тренировки руки у Корбина дрожали, дыхание вырывалось с хрипом и свистом, а после глубоких выпадов он возвращался в стойку через боль. Но его талант усталость не уменьшила.
Рейн сделал очередной выпад, ожидая уже знакомого ответа. Корбин начал именно так, как рассчитывал противник: сместил гарду, освободил линию и подготовил контратаку, которой пользовался в предыдущих обменах. Рейн перенёс вес, собираясь наказать его за предсказуемость, но в последний миг Корбин изменил продолжение. Новый приём не походил ни на одну из показанных сегодня техник: иной поворот кисти, слишком короткий шаг, непривычный угол клинка. По отдельности движения выглядели знакомыми, однако вместе складывались во что-то, чему Хорн его никогда не учил. Разгорячённый Рейн сам налетел грудью на деревянное остриё.
— Чистое касание я засчитал, — тихо объявил Хорн.
Рейн отступил, и на его лице не осталось ни тени прежней вины перед слабым противником. Теперь там были только растерянность и растущее непонимание.
Следующую связку начал уже Корбин, с собственного финта. Рейн узнал движение и приготовил тот самый ответ, которым пять минут назад наказал противника, однако продолжение опять изменилось: перехват кисти из одной техники, шаг под углом из другой, короткий толчок гардой, которого Хорн прежде не видел. Рейн едва удержал оружие и отшатнулся за мгновение до ответного удара.
Ещё через несколько минут Корбин перестал ждать новых приёмов. Он предлагал знакомое начало, вынуждал Рейна отвечать правильным и привычным для него способом, а следующую атаку строил уже на этой реакции. Так поступали старые мастера, изучившие противника и научившиеся выстраивать весь бой. Только старым мастерам для этого требовались годы, а Корбин ещё недавно зажмуривался перед летящим в него мечом. Теперь Рейн сражался не с ним, а с собственными движениями, разобранными и соединёнными в связки, которых он сам никогда не применял. И все попытки мальчишки вернуть контроль над боем приводили к разрыву дистанции — Корбин осторожно изучал его прием, а потом использовал против соперника.
Хорн скомандовал севшим голосом:
— Стоп!
Рейн отскочил и опустил клинок, Корбин же остался посреди круга. Руки у него дрожали от нагрузки, рубаха прилипла к спине, грудь тяжело поднималась, но взгляд оставался ясным.
— Рейн, иди выпей воды.
— Я могу продолжать, дядя Хорн!
— Я не спрашивал, можешь ли. Выйди.
Рейн нехотя направился к двери. Хорн подождал, пока парень покинет зал, затем подошёл к Корбину и понизил голос:
— Сколько раз за этот бой ты использовал способности класса?
— Четырежды. У меня осталось три единицы Фокуса. А почему вы спрашиваете?
По глазам мальчика было видно, что он уже понял смысл собственного вопроса. Корбин догадывался, что совершил нечто выдающееся, но всё ещё считал это удачной тренировкой, внезапным, но объяснимым скачком мастерства после долгих неудач.
— Молодец, — скупо похвалил Хорн. — И еще. Поговори с родителями, Корбин. Я считаю, тебе уже можно заниматься в лицейской группе на общих основаниях.
В общей группе тот быстро поймёт, насколько отличается от остальных. Ещё важнее, это увидят наставники и ученики: заметят первые неловкие попытки, постепенное ускорение и то, как чужие приёмы становятся его собственными. Необычный рост, происходящий перед десятками глаз, ещё можно объяснить талантом. Если же Корбин продолжит учиться за закрытыми дверями, а затем выйдет к людям готовым бойцом, придумать этому объяснение будет куда сложнее.
Интерлюдия
Последний ящик с приборами вынесли из комнаты Корбина, и медная петля на крышке коротко блеснула перед тем, как слуга закрыл дверь.
Касс ушёл недовольным: диагност не получил всех ответов и воспринимал незавершённое обследование почти как плевок в лицо.
Корбин отправился в тренировочный зал, показательно попрощавшись с родителями, и этот подчёркнуто спокойный уход тревожил Эдвина сильнее, чем если бы Корвин окончательно сорвался в истерику. Гнев можно переждать, погасить или направить на что-нибудь полезное. Холодная вежливость означала, что сын (ЕГО СЫН, что после прочтения бумаг Варрена не могло не радовать) обиделся всерьез, и сегодняшняя проверка еще аукнется.
Эдвин не сожалел о самом обследовании. Он отвечал за семью и дом, и не имел права отмахнуться от угрозы лишь потому, что ее озвучил безумец. Он видел настоящие бедствия, начавшиеся со слов: «Да этого не может быть». Но и Корбин был прав в проявлении своих чувств.
Он вернулся в кабинет и положил на стол заключение Касса рядом с другим документом, доставленным совсем недавно.
Листы этого документа были исписаны мелким почерком капитана
