на родную землю и не заслужившего от своих земляков неуважения.
– Не жалуют тут нашего брата – творца, – горько посетовал Иосиф.
– Виноваты. Не досмотрели малость, Иосиф Богданович. Звиняйте. В моём лице принимающая сторона, как говорится, приносит вам свои глубокие комплименты. А вообще вы не думайте, реально, вы – наш кумир. Это какие-то залётные гаврики постарались. Вы же знаете, мы за нашего земляка глотку любому перегрызём. Гадов этих найдём. Бейцы им, пардон, конечно, мадмуазель, открутим! Не сомневайтесь, товарищ Маркин.
– Да ладно, я всё понимаю, но просто диву даёшься: им тупо культуру несёшь, а они тебя же ещё и хулят. Неблагодарный, нет, неблагодарный у нас народ.
– Я прошлой весной шёл на выборы… – начал реверсист, но Лизонька мигом пресекла рассказ о тонкостях местных политических междоусобиц.
– Что ты, Ёжик! Мало ли какой дурак что напишет, – вмешалась она, – так что: сразу лапки вверх? Не распускай себя. В детстве, знаешь, как я говорила? «Я не буду зареветь». Вот и мы плакать из-за всякой ерунды не будем. Да?
– Точно! Забей, Ёся, – поддержал Грот, – глупости всё это. Помнишь, как мы, пацанами, Пугачихины афиши подписывали? Здесь, небось, тоже детвора руку приложила. Какой с них спрос?
– Дети такие слова не пишут, – с ожесточением возразил Маркин.
– Знаешь, если бы ты сам со своим прибором по сцене не бегал, то и не писали бы. А так… чего уж… – затянул старую песню Лёсик, но тут же, под уничтожающим взглядом Лизоньки, осёкся.
Она, чтобы покончить со щекотливой темой, увела разговор в сторону, задав водителю вопрос, который волновал её больше, чем несчастные три буквы на афишах:
– Не знаете, спонсоры все заехали? Меня «Трахтенбанк» интересует.
– Все, все здесь. От банка, что вы говорите, вчера самый главный их прибыл. Так – смех и грех. Всей командой пошли они в бар на пляже и прихватили певца этого – Лапулиса. Так этот чудик, рассказывают, там нажрался, разбил столик, кресло, а пепельницей ещё и голову охраннику. Его сегодня уже увезли в аэропорт, от греха подальше. Шкодный, чертяка, оказался. Часом, не знаете, товарищ Маркин, за какую партию он поёт?
Иосиф промолчал. Его попутчики тоже ничего конкретного не могли сказать и лишь в сомнении пожали плечами.
– Наверное, за власть, – предположил сплетник. – Они себя вообще нагло ведут. То ли дело мы, стойкие реверсисты. А, товарищ Маркин? – ища поддержки, обернулся и подмигнул Иосифу активист.
– Смотрите на дорогу, – строго посоветовала ему Лизонька, когда верный сторонник Уссацкого за разговором проскочил перекрёсток на красный свет и получил в ответ шквал гудков от слабонервных автомобилистов. – Не хватало, чтобы вы нас тут всех угробили.
– Звиняйте, мадмуазель. Всё под контролем.
– Какой-то дурачок нам попался, – шепнула Лизонька Гроту. – Смотри, чтобы он нас куда-нибудь не завёз.
– Не завезёт, Лизок. Ты лучше глянь – красота какая. Сейчас проедем по нашим с Ёсиком местам.
Машина резко свернула на узкий серпантин. Лизонька вскрикнула и вцепилась Алексею в руку.
– Что ж вы, бабы, такие пугливые. А я тут раньше, прикинь, с закрытыми глазами летал. Были времена…
За годы, что Маркин и Грот промышляли на чужой стороне, их родной город ещё глубже погрузился в буйную приморскую фауну. Только ободранные фасады новостроек и старых многоэтажных домов бестолково выглядывали из вечной зелени, выставляли себя напоказ, как не ведающие стыда блудницы.
Дамы с собачками уступили место братве с ротвейлерами, и эта неравноценная замена заставила трудовую аристократию искать места для заслуженного отдыха у других берегов. Иосиф знал о переменах и боялся, что встреча с любимым городом не будет для него приятной. Он сидел, упершись лбом в стекло, и с удивлением всматривался в родные, легко узнаваемые уголки.
Привычка разглядывать городские особняки, строившиеся когда-то для всеобщей радости, с годами не пропала в нём. Только теперь Маркин знал с чем сравнить знакомых каменных красавцев. На лазурном берегу он вдоль и поперёк рассмотрел умопомрачительный особняк Варфоломея Плёвого и был настолько подавлен его роскошью, что заболел и несколько дней не мог проронить ни слова. В тех же благодатных краях он подсмотрел скрытую от глаз однопартийцев трёхэтажную красавицу Гарика Леонтьевича Уссацкого. И уж точно у него не повернулся бы язык сказать гадость о недвижимости, принадлежавшей авторитетному Серёже Соскоку.
Маркину было с чем сопоставить и, к своему огорчению, он вынужден был признать, что архитектурный антиквариат лучше сохранился в чужих южных широтах.
Родные, давно знакомые ему особняки, как и прежде, таращились большими окнами, но кое-где их обновлённые глазницы взирали на мир с несвойственным им равнодушием. Казалось, они перестали замечать проезжавших и шедших мимо людей. Что-то настоящее и единственно правильное навсегда исчезло из их знакомого облика. Что именно – до конца понять было трудно. Да и тяжело это становилось сделать: выросшие рядом хвойные исполины своей пышной кроной затмевали чистые линии серых фасадов.
Ничего не сталось лишь с незатейливыми городскими заборами. Казалось только, что их стало ещё больше. В одних местах они были обязаны своим существованием остовам отслуживших железных кроватей: спинкам и сеткам, в других – ошмёткам старых металлических и черепичных крыш, а то и простой колючей проволоки, натянутой на частокол из кем-то выброшенных при ремонте половых досок. Наперекор времени, безыскусная ограда продолжала оберегать уютные дворики, не боясь за своё будущее. Для Иосифа нагромождение давно отслуживших предметов не казалось чем-то ужасным. Ведь не кажутся убогими птичьи гнезда, слепленные из веток, палочек и еще неизвестно чего?
VIII
На следующий день после приезда, у гостиничной стойки Иосиф заприметил своего давнего знакомца и соперника, киноактёра Виталика Серова, неизвестно какими путями тоже оказавшегося в жюри конкурса. У красавчика была пауза после моментально ставшего культовым телесериала, где он удачно сыграл роль маньяка-миллионера.
Успех окрыляет и способен с любым человеком сыграть злую шутку, делая его немного сумасшедшим. Актёр с удовольствием ловил на себе восхищённые взгляды и появлялся на людях всегда во всём черном, тем самым давая понять, что демонический образ не отпускает его, просится наружу.
Маркина подмывало окликнуть разлучника и, по-родственному, пригласить на рюмку коньяка, чтобы попытать о совместной жизни со Снежанкой. Казалось забавным, спустя годы, высказать Витальке благодарность за оказанную услугу и, если возникнет повод, выразить сочувствие.
Однако Иосиф не стал торопиться. Он решил подождать молочного брата, который, по слухам, любил заложить за воротник, а сейчас под табличкой «Reception» живо размахивал руками и что-то с жаром втолковывал гостиничному персоналу. Подойдя поближе, чтобы было сподручней перехватить «маньяка-миллионера», Маркин услышал, как актёр узнаваемым баритоном требовал
