— О Борисе, вашем друге, — спокойно повторил Турецкий. — По изможденному лицу Костюриной разлилась бледность. Не в силах скрыть волнение, она приложила ладони к высокой груди и заговорила дрожащим голосом:
— Я не понимаю, о чем вы. Я не знаю никакого…
— Высокий, импозантный, с длинными, каштановыми волосами и ямочкой на подбородке. — Александр Борисович добавил в голос холодка. — Маргарита Павловна, если вы и в самом деле хотите помочь следствию, вы не должны ничего скрывать.
Костюрина возмущенно вскинула лицо, но вдруг плечи ее обмякли, подбородок опустился на грудь, и она горько зарыдала.
— О господи… — говорила она сквозь рыдания. — Я не хотела… Видит Бог, не хотела… Он сам… сам…
Александр Борисович терпеливо дожидался, пока Костюрина успокоится. Наконец слезы перестали литься из ее глаз. Она тщательно высморкалась в платок и подняла на Турецкого слегка припухшее, красивое лицо. На этот раз глаза ее смотрели твердо и как будто даже с вызовом. Губы подрагивали, но скорее не от горести, а от гнева.
— Значит, вы знаете про Бориса, — сухо сказала она.
— Знаем, — в тон ей ответил Турецкий.
— Откуда? А впрочем… неважно. Почему я должна вам о нем рассказывать? Какое отношение это имеет к… — Голос женщины вновь дрогнул. — К убийству моего мужа?
— Может быть, имеет. А может, нет. Важна каждая деталь.
Не выдержав спокойного, холодного взгляда Турецкого, Маргарита Павловна вновь опустила глаза.
— Ну хорошо. Три месяца назад, — медленно заговорила она, — я узнала, что у моего мужа есть любовница. Я никогда не была ревнива, поверьте. В нашей паре ревнивцем всегда был Валерий. А тут… Все началось с того, что моя… подруга застукала его с этой шлюхой в ресторане. Мне-то он сказал, что задержится на совещании у мэра. Не знаю, о чем там он совещался с этой раскрашенной куклой, только из ресторана они вышли в обнимку. Сначала я была в ярости! Потом… потом на меня накатила тоска. Я позвонила своему старому школьному другу и попросила его приехать. Друга зовут Борис Покровский.
Маргарита Павловна посмотрела на Турецкого и откинула с бледного лба темную прядь.
— Боря — режиссер, — объяснила она. — Он ставит пьесы в Театре «Логос». Слышали о таком?
— М-м… Вообще-то я не театрал.
— Понятно. Это очень хороший театр, но он пока не раскручен. Поверьте мне, когда-нибудь фамилия Бори будет греметь по всей Москве.
— Охотно верю. Итак, вы позвали Бориса.
Маргарита Павловна кивнула:
— Да. Мне нужна была поддержка, понимаете?
— И он приехал?
— Да, он приехал. Я хотела посоветоваться, что мне делать дальше. Я хотела тут же подать на развод, но Боря отговорил меня. Он сказал, что развод — это крайняя мера. И что ребенок не должен страдать из-за ошибок их родителей. У нас ведь с Валерием Аркадьевичем сын. Ему пять лет, он сейчас у бабушки… Бедняжка… что с ним будет, когда он обо всем узнает…
Веки Костюриной дрогнули, но на этот раз она удержалась от рыданий, лишь промокнула мокрые глаза платком.
— Что было дальше? — тихо спросил Турецкий.
— Дальше? — На губах Маргариты Павловны появилась горькая усмешка. — Дальше Боря утешал меня, и мы… Ну, в общем, в тот день мы с Борей… возобновили наши отношения. Вы понимаете, о каких отношениях я говорю?
— Надеюсь, что да.
— Ах, да что я все вокруг да около… Мы стали любовниками.
Турецкий смущенно кашлянул в кулак.
— Вы ничего не сказали мужу о ваших подозрениях?
Костюрина покачала головой:
— Нет. Я решила подождать. Думала, что это у него ненадолго. Ведь он уже немолод, а немолодому мужчине хочется иногда… ну как бы доказать свою состоятельность. Понимаете? Вы ведь тоже не мальчик. У вас наверняка такое бывает?
Турецкий дернул уголками губ.
— Весьма ценное наблюдение, — глухо проговорил он.
Маргарита Павловна манерно махнула на него платком:
— Ах, оставьте! Я вовсе не хочу вас задеть. Тем более вам с вашей внешностью жаловаться не на что. А Валера… Красавцем он никогда не был, даже в молодости. Да и решительностью характера не отличался. Возможно, для него эта любовная интрижка была… ну своего рода психотерапией, да? По крайней мере, я тогда так думала. А потом… потом я поняла, что мне абсолютно все равно, с кем он встречается. Потому что я поняла, что Боря… Ну, в общем, что он стал мне близким человеком. Гораздо более близким, чем муж. Тем более что связь Валеры с этой… женщиной оказалась совсем не мимолетной. Я решила, что у них там настоящий роман. Что он любит ее и все такое.
— И тогда вы решили все рассказать мужу?
Костюрина посмотрела Турецкому прямо в глаза.
— Да, решила. Это не могло так дальше продолжаться.
— Гм… — Турецкий машинально потянулся в карман пиджака за сигаретами.
— Здесь не курят, — тихо сказала Костюрина.
Александр Борисович кивнул и спрятал пачку обратно в карман.
— Что вы сказали мужу?
— Я сказала Валере, что знаю о его интрижке. Сказала, что ничего не имею против и что абсолютно не чувствую себя обиженной. Еще я сказала, что наш брак давно уже дал трещину и что нам незачем больше притворяться.
— Вы очень решительная женщина. И как он отреагировал на ваше признание?
Маргарита Павловна вздохнула:
— Плохо. Я-то думала, он обрадуется. Валера ведь был прямым человеком и абсолютно не умел врать и изворачиваться. Представляете, как он мучился? Я думала, он почувствует облегчение. Но вышло все совсем наоборот.
— Он не захотел разводиться?
— Да. Он кинулся на колени, стал кричать, что совершил ошибку и что не хочет меня терять… Закатил истерику. Я была поражена. Тогда я сказала Валере, что у меня есть любовник и что мы хотим быть вместе. Тут в Валеру как будто бес вселился. Он вскочил на ноги — весь растрепанный, красный… Хотел меня ударить и даже руку занес… но не смог. Он всегда был мягкотелым.
— Значит, вы его не любили?
Маргарита Павловна задумчиво посмотрела в окно. Едва заметно качнула головой.:
— К чему скрывать? Нет, не любила.
— Значит, все эти слезы…
Она перевела взгляд на Турецкого, и в глазах ее полыхнул огонек.
— Не смейте так говорить. Вы понятия не имеете, что я сейчас чувствую!
— Да, конечно, — признал Александр Борисович.
— После нашего объяснения Валера ушел из дома, — ледяным голосом продолжила Костюрина. — Вернулся только на следующий вечер. Сказал, что с любовницей покончено. А когда я попыталась возразить, заявил, что развода мне не даст. Потом ушел в свой кабинет и хлопнул дверью.
— А вы?
— Я? — Маргарита Павловна усмехнулась. — А что я? Я решила, что пусть все будет так, как есть. В конце концов, мы с ним семья… Почему сын должен страдать из-за того, что мы на какой-то момент потеряли головы?
Турецкий смотрел на женщину с сомнением.
— А как же ваши отношения с Борисом? — спросил он.
Маргарита Павловна нахмурила лоб.
— Эти отношения пришлось прервать. Я объяснила все Борису, и он со мной согласился. Вот и все.
Некоторое время Турецкий молчал, обдумывая услышанное. Костюрина расценила это молчание по-своему.
— Валеру убили из-за его работы, — резко сказала она. — Не примешивайте к этому делу его личную жизнь. Вы только еще больше запутаетесь.
— Как знать, — пробормотал Турецкий. — Как знать…
Глава седьмая
1
Борис Глебович Покровский оказался именно таким, каким его описывала старушка. Лицо у режиссера было усталое и слегка одутловатое, что могло свидетельствовать о том, что Покровский уделяет спиртным напиткам чуть больше внимания, чем следует. Мешки под глазами и початая бутылка «Баллантайнса» на подоконнике свидетельствовали о том же.
— Следователь из Генрокуратуры?
Борис Глебович растерянно пробежал взглядом по раскрытому удостоверению.
— Старший помощник генерального прокурора, — поправил его Турецкий, пряча удостоверение в карман.
— Что ж, как говорится, милости прошу. — Покровский сделал рукой широкий жест, приглашая Турецкого сесть на диван. — Только имейте в виду: у меня мало времени. Через двадцать минут начинается репетиция.
— Я это учту, — пообещал Александр Борисович.
Усевшись на диван, Турецкий обвел взглядом стены, увешанные фотографиями актеров, рекламными плакатами и афишами театра.
— Ого! Вы и «Гамлета» ставили?
— Ставили. — Покровский закурил коричневую сигарку с пластиковым мундштуком. Помахал рукой перед лицом, отгоняя дым, и спросил: — Так чем могу быть полезен, Александр Борисович?
— Сегодня утром был убит Валерий Аркадьевич Костюрин.
— Ва…лерий Аркадьевич? — Облачко дыма из раскрытого рта Покровского медленно поднялось к потолку. Он взял себя в руки и спросил как ни в чем не бывало: — Прискорбно. А, собственно, кто это?
