принял тарелки и поставил их передо мной.
– А ты? – спросил я.
– Мы с Лакостом только что позавтракали. Ты не стесняйся. В Егерхауэне тебе не дадут медвежатины.
– А у тебя она откуда? На Венере, кажется, медведей еще не пасут.
– Поохотились. – Джабжа блаженно расплылся. – Мы ведь имеем на это право, только оружие должно быть не новее тысяча девятисотого года. В том-то и соль. Через месяц собираемся на оленя. Пошел бы с нами?
– А вы все вчетвером?
– Нет, Илль этого не любит.
– Странно. Можно подумать обратное. А ее брат?
– Какой брат?
– Туан, – сказал я не очень уверенно.
– Какой он к черту брат. Просто смазливый парень. Да они и не похожи. А стреляет он здорово, у него музейный винчестер. Так договорились?
Я кивнул.
– И вообще, переходил бы сюда. Мне позарез нужен еще один кибермеханик. А?
Я покачал головой.
– Нравится в Егерхауэне?
– Да, – сказал я твердо. – Мне там нравится, Джабжа.
Он посмотрел на меня и не стал больше спрашивать. Удивительно понятливый был парень.
Я взял за хвостик самую крупную земляничину и начал вертеть ее перед носом. Как все просто было в этой Хижине. Ужины при свечах, охота, винчестер вот музейный… Словно то, что потрясло все человечество, их совсем не коснулось. А может быть, они и не знают?..
– Послушай-ка, Джабжа, а все вы действительно знаете это?
– А как же. – Он прекрасно меня понял и совсем даже не удивился.
– И кому это первому пришло в голову обнародовать такие данные? Самому Эрберу?
Теперь он посмотрел на меня несколько удивленно:
– Интересно, а как ты представляешь себе это самое: «обнародовать»? Может, ты думаешь, что на домах списки развесили или повестки разослали: «Вам надлежит явиться туда-то и тогда-то для ознакомления с датой собственной кончины…» Нет, милый. Что тогда творилось – описанию не поддается. Съезд психологов, конференция социологов, фонопленум археопсихологов, конгресс нейрологов, симпозиум невропатологов; всеземельные фонореферендумы шли косяком, как метеоритный поток. Страсти кипели, как лапша в кастрюле. И только когда абсолютное большинство высказалось против консервации пресловутых данных и за проведение опыта на строго добровольных началах – только тогда Комитет «Овератора» принял «Постановление о доступе к сведениям…» – вот такой талмуд. Читался как фантастический роман – сплошные предостережения типа: направо пойдешь – сон потеряешь, налево пойдешь – аппетит потеряешь, прямо пойдешь – девочки любить не будут…
– И все-таки ты пошел?
– Дочитал – и пошел.
– Ох и легко же у тебя все выходит… Но кто-то не пошел?
– Естественно.
– И много таких?
Джабжа слегка пожал плечами:
– Кроме тебя, в Егерхауэне работают трое. И все они знают. У нас тут четверо. И тоже все знают. Ведь все-таки «Овератор» нес колоссальное Знание. Его надо было взять и покрутить так и эдак – посмотреть, какой из него может получиться прок.
– Эксперимент на человеке.
– Зато какой эксперимент! И ты отказался бы?
– Я поставил бы его на себе. Только на себе.
– Ага! Вот мы и дошли до истины – на себе. На деле так и оказалось – каждый решил поставить его на себе. Читал ведь, наверное, у себя на буе всякую беллетристику про Последнюю Мировую, и все такое? Помнишь: выходит комиссар перед строем и говорит: это нужно, но это – верная смерть. Кто? И вот выходят: первый, второй, третий, а там сразу трое, четверо, семеро, и вот все остальные делают шаг вперед – и снова перед комиссаром одна шеренга. У вас в такой шеренге – трое. У нас – четверо. Где-то, может, и никого. А где-то – тысячи, миллионы.
– Тогда надо было выбрать из них некоторых.
– Некоторых? Любопытно. Каких же это – некоторых? Кто взял бы на себя – выбрать Лакоста, а мне сказать: ты, братец, не годишься! Или наоборот. В том-то и дело, что в этом строю все были равны, слабых не было. В истории человечества наступали моменты, когда люди, все до одного, уже что-то умели. Вот они все – абсолютно все – стали ходить на двух ногах. А вот все начали разговаривать. Все, но с переменным успехом, потопали по ступеням цивилизации. И вот наступил момент, когда все люди на Земле стали членами коммунистического общества. И дело тут не в названии общественной формации – изнутри человек стал другим. Словно его из нового материала делать стали. Вот и пришли мы к тому, что для эксперимента Эрбера годились все.
– Все это общие рассуждения, – прервал я его. – Я-то живу с этими тремя, мне виднее. Не говоря о том, что я не допустил бы к сведениям женщин и детей, я бы еще посмотрел и на Элефантуса, и на Патери Пата…
– Насчет женщин и детей это ты брось. Детям никто ничего не сообщает, обращаться в Комитет можно только после шестнадцати лет, это уже не детский возраст. А женщины посильнее нас с тобой. Что же касается доктора Элиа и твоего Пата, то ты, братец, хоть с ними и живешь почти под одной крышей, а смотришь на них только со своей колокольни. Ты совсем недавно узнал об «Овераторе», а для них это – давно пережитое. У них, может, пострашнее теперь заботы. Так что ты приглядись к ним, подумай.
– И все-таки это негуманно, Джабжа…
– Негуманно… – Он пожевал губами: гуманно или негуманно? Слово и в самом деле удивительно годилось для пережевыванья и от многократного повторения стремительно теряло свой смысл. – Ну ладно, совершим еще один экскурс в Последнюю Мировую. Представь себе, что человек вылезает из окопа и становится под пулеметную очередь. Это как?
– Если этого требовало…
– Ты не крути. По отношению к нему самому – это как, гуманно?
– Куда уж!
– Вот и я так думаю. А он, между прочим, из окопа все-таки вылезает и закрывает вражеский пулемет – собой. Так что давай кончим о гуманизме. Сейчас человечество оказалось перед теоремой. Дано – Знание. Требуется доказать – нужно ли это знание людям? И нет другого доказательства, как вынести все это на своих плечах. Донести до самого последнего, скинуть к чертовой матери и сказать…
– Не нужно! – крикнул я.
– Ишь как скоро. Эксперимент все еще идет. И остановить его нельзя, пока жив на Земле хоть один человек нашего поколения.
– Ты же сам сказал, что могут не все знать. Так что не все поколение.
– Нет, брат, именно поколение. Помнишь – поколение первой революции и Гражданской войны, поколение освоения космоса… И не важно, сколько там в процентах шло под красным флагом, носило шинель, летало в межпланетных кораблях. Важно, что были такие поколения. А иначе
