– как их различать? По годам? Отсчитал два десятка, и готовое поколение? Нет, брат. Поколения, прости ты меня за громкие слова, по подвигам отмечают. А подвиг – это, попросту, по-человечески, – когда до смерти страшно и трудно, и все равно делаешь. Не знаю, как там в истории нас будут величать, но мы, по-моему, имеем право на то, чтобы считаться поколением.
Я посмотрел на него – кто его знает, может, они тут умели держать себя в руках, но как-то не вязалась его простодушная физиономия со словом «подвиг».
Мы оба поднялись.
– Ну, я поехал.
Мы вышли на площадку. Два мобиля – один тяжелый, набитый роботами и всяким снаряжением, а другой желтый, одноместный, дежурили у двери.
Джабжа подал мне ручищу, поросшую рыжей шерстью, выдохнул мощную струю теплого воздуха и сказал:
– Вот что… Когда твое восхищение Егерхауэном дойдет до предела, вызывай Хижину, мобиль и лети сюда. Запомнил, Рамон?
– Запомнил, Джошуа.
– Джабжа, – сказал он и расплылся. – Джабжа.
Я забрался в машину. Мои лыжи лежали на полу. Мир был желт и чист, словно я сидел в банке с медом и смотрел из нее на оседающие подо мной горы. Хижины уже не было видно – ее скрыли облака.
* * *
– Я не опоздал? – спросил я просто потому, что ничего другого не догадался придумать, пока летел.
– Нет, – сказала она, направляясь к столовой.
Я пошел следом, полагая, что двойной завтрак – не столь суровая расплата за беспутно проведенные полсуток.
Я старательно запихивал в себя все, что имел глупость заказать десять дней назад.
Сана пристально смотрела на меня:
– Тебе нездоровится?
– Что ты. Просто я уже перекусил там.
– Тогда не будем терять времени, – сказала она, поднимаясь. – Я ведь тоже уже позавтракала.
Я прекрасно понимал, что это неправда.
– А мне нравится, – упрямо сказал я и продолжал давиться какой-то гнусной рыбой.
Она стояла, опершись на стол, и спокойно смотрела на меня.
Великое Знание, думал я с горечью. Великое Знание, принятое на свои плечи сильными мира сего. Посмотрел бы Джабжа на эту сцену… А ведь Знание – оно действительно велико и могуче. Если бы я был сейчас свободен, я уже летел бы к Кипру, чтобы на себе испытать, что же оно дает. Я не сомневался, что дать оно может очень много. Вопрос в том – кому? Может быть, Джабжа именно поэтому и стал таким, какой он есть. И Лакост именно поэтому создал своего мифического «Леопарда». Илль и Туан не в счет – они еще дети, они еще над всем этим не задумывались. Но когда задумаются – это сделает их более сильными, цельными, настоящими. Я в этом тоже не сомневался.
Но зачем это Сане? Чтобы иметь право мучить меня своей заботливостью? Чтобы мягко напоминать мне, что я должен идти на прогулку, и повязывать мне на шею теплый шарф, и потом сходить с ума от беспокойства, и встречать так, как она сегодня встретила меня, и снова отпускать, и снова притягивать обратно…
Я сделал последнюю попытку:
– Садись и ешь. Когда на человека смотрят, у него пропадает аппетит.
Она и не подумала сесть. Я швырнул вилку и молча пошел в кибернетическую. Ее платье шелестело за моей спиной.
Вдоль стен стояли какие-то развалины внушительных размеров.
– Это еще что за сюрпризы?
– Кибердиагностики старого образца, без имитирующих схем. Диагностики в прямом смысле – без методики лечения. Определение самого факта заболевания. Я думала, что на первых этапах они могут натолкнуть тебя на некоторые мысли.
Я был не против того, чтобы у меня появились хоть некоторые мысли. Я подошел к первому попавшемуся киберу и сделал вид, что разбираюсь в его схеме. Хорошо, что Сана была врач, а не механик. Отвертки в руках было мне достаточно, чтобы создать видимость рабочего состояния. Когда прошло минут пятнадцать, я взглянул на Сану. Она не собиралась уходить. Она подключилась к самому грандиозному из этих бронтозавров и сосредоточенно слушала поспешный щебет, доносившийся из фоноклипсов. Кажется, мое пожелание – работать вместе – с сегодняшнего утра будет выполняться.
Отступать было некуда, и я занялся схемой своего старика. Бог мой! Это был целый кибернетический город. Сочетание медицинского факультета с целым университетом – никчемные программы физики, математики, биологии, даже философии. Если бы не умение делать уменьшенные копии схем – такая машина заняла бы не меньше кубического километра. Пусть же ее посмотрит Педель и выберет, что нам подойдет.
– Сана, а где Педель?
– Он тебе нужен?
– Разумеется, я без него как без головы.
– Кажется, он остался у Патери.
– Не может быть. Я же велел ему следовать за тобой!
– Патери Пат его выключил.
Я не стал спрашивать почему, чтобы не нарваться на нежелательные вопросы. Сана вышла послать дежурного «гнома» за Педелем.
Педель явился через десять минут. Саны не было. «Ага, – подумал я. – Роли переменились. Теперь за мной будет следить он».
Я подошел и ввернул на его брюхе лампочку биопередачи. Но она не загорелась. Это еще ничего не доказывало – он мог запоминать.
– Как прогулялся? – спросил я его.
– Не помню, был отключен. Включила только что Сана Логе.
– Послушай-ка. – Я решил его спровоцировать. – Если бы какому-нибудь человеку для нормальной деятельности были необходимы ежедневные прогулки, лыжные например, и человек бы их совершал – как ты думаешь, он делал бы это оттого, что он должен, может или хочет?
– Должен, – не раздумывая, изрек он. – Человек должен поддерживать способность ежедневной активной деятельности.
– Ну спасибо, ты меня успокоил. – Я казался себе последним подлецом. – Что у тебя в программе на сегодня?
Программа его была обширной, и я велел ему заниматься делом. Бедная рыжая скотинка. Когда-то разговоры с тобой развлекали меня, хоть ты и не был для меня подобием человека, как для Саны. С тобой мне было лучше, чем с некоторыми людьми. Но вот я встретил настоящих людей, и ты стал мне не нужен. Сейчас ты просто не нужен мне, но придет день, и я почувствую, что ты мой враг. Ты – с ними, с Патери Патом, с Элефантусом и… с Саной. Ты их дитя. Нет. Ты их выкормыш. Ну работай, работай. Кибервраг.
Педель кротко хлопотал над нашей схемой и вряд ли подозревал, что я объясняюсь ему в ненависти. Просто я сегодня спал всего около трех часов, надо было послать его подальше и завалиться где-нибудь в уголке. Но вдруг войдет Сана, и тогда придется объяснять, что я делал всю ночь, и пересказывать наши разговоры, а я чувствовал, что никогда этого не смогу сделать. Я уселся в кресло
