дальше завывать, строго наказала я.
Мамаша послушно захлопнула рот и плюхнулась на траву. Я же, подхватив пациента дрожащими руками, понесла его в избу.
Ну что сказать — мне было безумно страшно. Осознание, что от меня зависит жизнь ребенка, заставляло сердце бешено стучать в груди. У меня нет права на ошибку. И только в этот момент осознала всю значимость Яги для местных. Паника, что в кладовой не окажется нужных трав, что я не обладаю ведьмовской силой, о которой толковал Феофан, или что ее недостаточно для обряда, накрыла с головой. Я не бежала — летела в дом.
Оказавшись внутри, поразилась, как слаженно работают мои маленькие помощники: Феня заливал кипятком растолченный в ступке Микошей пахучий порошок, превращая его в кашицу. В печи уже плясал огонь, пожирая охапку дров, оставленную на шестке накануне.
Каким-то внутренним чутьем я знала, что делать. Положив сверток на стол, распеленала грязные тряпки, в которые завернули ребенка, и ахнула. Вся кожа младенца покрыта темно-фиолетовыми нарывами, сиплое дыхание, хрипы. Малыш не плакал — у него на это уже не было сил.
Порча, — всплыло из глубины подсознания. И заглядывая мне через плечо, то же самое озвучил и Феофан.
— Порча, — шепнул мне на ухо он, словно подсказывая, — это что ж за нелюдь постарался, душу невинную изувечил? Давай, шепчи. — Он сунул мне под нос пахучую жижу, приготовленную только что.
Из уст сами вылетали слова; я готова была поклясться, что никогда их не слышала прежде, но отчего-то знала, что именно они нужны для спасения ребенка:
От беды чужого сглаза
Смою черную заразу.
Травы леса, помогите,
Жизнь невинному верните.
А после провела рукой над глиняной плошкой со снадобьем. Не знаю, чего я ожидала увидеть, но ничего ровным счетом не произошло. Ну разве что посудина в руках нагрелась, но я списала это на то, что снадобье залито горячим кипятком.
— Мажь скорее! — вырвал меня из раздумий нетерпеливый окрик Микоши. Она же уже тащила от печки деревянную лопату.
Я обмазала нежную кожу ребенка и потянулась к лопате. Но Феофан недовольно шикнул:
— Не части, обожди мальца. Схватиться должно.
Минут десять, и мазь начала подсыхать, покрываясь трещинками. Только тогда Феня кивнул:
— Пора.
И, уложив все еще не издавшего ни звука ребенка на лопату, я подошла к печи. К тому времени огонь еще не угас, и я нерешительно замерла перед устьем. Если сунуть ребенка, то это же… Не хотелось даже думать, что с ним произойдет.
— М-да, — озадаченно почесал макушку Феофан, — до угольков далеча еще. А ждать не могем, совсем плох дитятко.
— А если на шестке и прикрыть заслонкой? — высказала предложение Микоша.
Подумав немного, Феня согласно кивнул:
— Валяй, тащи заслонку, — приказал он Микоше, и та снова послушно рванула выполнять. — Сымай с лопаты, так клади, руками, — это уже мне. И я беспрекословно исполнила то, что велено.
Закрыв заслонкой устье печи, поинтересовалась у своих помощников:
— А долго ждать-то? Как мы поймем, что пора?
Потому что даже там, где лежал малыш, температура высока — это раз, а два — запас кислорода весьма и весьма ограничен. И это меня очень беспокоило.
— Как заголосит, так пора.
И мы ждали. Пять минут, десять, пятнадцать? Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем раздался крик ребенка.
Наперегонки мы рванули к нашему «пирожку». Чумазый в саже, остатках лекарства, он истошно орал, требуя… Чего? Наверное, есть? А может, мамку звал.
Не обращая внимания на плач, обтерла тряпкой, смоченной в воде, маленькое тельце, с удивлением отмечая, что жуткие нарывы превратились в бледные пятна. А дыхание выровнялось и уже ничем не отличалось от здорового.
— Фух, — вытирая пот со лба, устало вздохнул Феня, — управились.
— Ага, — лаконично согласилась Микоша. Она опустилась прямо на пол у печки, прислонившись к дровнику. — Сил нет.
— Как же ты меня напугал, — улыбнулась я малышу.
— Кто хоть там парень, али девка? — поинтересовался домовой, забираясь на скамейку.
— Мальчик, — ответила я. — Вон какой богатырь будет, — я потрепала его за щеки, и малыш затих, уставившись на меня своими серыми глазами. А потом заорал еще сильнее прежнего.
— Феня, присмотри за ним, я мать позову.
Сделала первый шаг от стола и поразилась: ноги словно свинцом налиты, еле передвигаются. И вроде идти до порога от силы шагов двадцать, но это расстояние казалось непреодолимым. Да еще голова гудит, словно медный колокол. Это ж сколько сил из меня высосал обряд? А ведь я ничего особо сложного и не сделала, но иду с огромным трудом. Сейчас бы спать завалиться, и даже плевать, что проснусь я в чужой постели.
В таких мыслях я доползла до дверей и кликнула дождавшуюся на улице женщину. Та пулей взлетела по ступеням и исчезла в избе. Сынишка остался дожидаться у крыльца. А я двинулась в обратный путь, который дался мне еще сложнее.
Когда я, наконец, доползла, мать уже успокоила малыша и кормила, сидя на каржинке. Оба домовых исчезли из виду, только колыхающаяся занавеска на печке давала понять, где они спрятались.
— Где матушка Ягиня? Поблагодарить хочу, — увидев меня, спросила женщина.
— Как тебя зовут? — спросила я вместо ответа.
— Прасковея.
— Вот что, Прасковея, я у вас теперь Яга, временно, — добавила поразмыслив.
Тетка охнула, покрепче прижала к себе малыша и принялась рассматривать меня.
— Что? Не веришь? — стало даже обидно. Я тут детей спасаю, а мне не верят. — Да я это, я.
Обернувшись по сторонам и убедившись, что вокруг кроме нас с ней, никого нет, она, видимо, решила, что я не вру. Отложив сына, бухнулась на колени и принялась по новой бить поклоны причитая:
— Матушка, благодетельница, спасительница.
С каждым новым словом она подползала все ближе и ближе, пока наконец не уцепилась за край моего сарафана и не начала его целовать.
Ну это уже слишком. Я не привыкла к таким почестям. Мне бы и простого спасибо было достаточно, о чем я честно сказала, пытаясь ее поднять. Но тетка попалась из упрямых и категорически не желала сдаваться.
— А ну, встать! — по-армейски рявкнула я. И это сработало. Прасковея вскочила на ноги.
— Скажи, чем отблагодарить тебя? —
