протяжении многих лет немало людей попадало на этот корабль, и она кормилась ими. Поглощала их разум и психическую энергию, наряду с плотью и кровью, оставляя лишь кости.
Пожелтевшие, обглоданные кости, вроде тех, что лежат на камбузе.
«Она одинока», — сказал себе Итан. Вот чем она являлась по своей сути — одиночеством. Разум, разбитый и опустошенный страхом и одиночеством, жаждущий контактов с людьми. Итан думал над этим, и чем больше думал, тем страшнее ему становилось. Да, возможно, она одинока, но еще и чертовски опасна. Она обладала инстинктом выживания.
Итан был уверен, что близок к истине.
Худшим и самым страшным был этот журнал. Если бы Итан не трогал его, ощущение постороннего присутствия на борту так бы и осталось ощущением. Но прочтением он вызвал эту сущность из межпространственного ада, в котором она застряла. Точно так же, как это делали все остальные люди. Все они находили книгу и все совершали одинаковую ошибку.
Они призывали эту сущность.
И когда они ее призывали, она приходила.
28
ОН ПРИНЯЛСЯ РАЗЫСКИВАТЬ Маркуса по всему кораблю. Сквозь туман, мрак и смрад водорослей. Обнаружил его в проходе, где находились каюты капитана и первого помощника, где бесчисленные дни были отмечены в виде зарубок на стенах. Маркус сидел на полу возле капитанской каюты с приемником и генератором в руках, масляная лампа освещала проход.
Когда Итан спускался по лестнице, первое, что он услышал,— это шум радиопомех, будто обломанные ногти царапали его по позвоночнику.
— Я уже кое-что ловлю, — сказал Маркус, крутя рукоятку генератора. — Я правда начал кое-что ловить.
— Маркус, пожалуйста, выключи.
Если даже Маркус и слышал Итана, то проигнорировал его. Сидел и крутил рукоятку генератора, пока громоздкий старомодный приемник не зарядился... и из него тут же хлынули помехи. От этого звука волоски на задней части шеи Итана встали дыбом, и он подумал: «Разве ты не видишь, Маркус? Мы призвали эту тварь, и теперь она идет сюда. Может, это произойдет завтра ночью, а может, через неделю. Но она придет и потребует от нас жертв. Чего ты не захочешь делать, так это взывать к ней. А сейчас ты приветствуешь ее...»
— Что-то там есть, — сказал Маркус. — Я знаю...
Итан не спорил: что-то там было, что-то очень одинокое.
Помехи, казалось, превратились в оглушительный рев. Как и раньше — шипение небытия, которое его преподаватель физики в колледже (будучи в мечтательном настроении) назвал мертвым гудением магнитных полюсов. Итан не знал, есть ли в этом месте полюса, континенты или Даже, раз уж на то пошло, настоящее небо. Все, что он знал,— в призрачном море существует корабль-призрак и сам он находится на нем, с трудом сохраняя рассудок. А этот идиот пытается вызвать мертвецов.
— Выключи, Маркус, — сказал Итан.
— Почему бы тебе не пойти и не придумать себе другие развлечения? Я тебя не беспокоил. Занимался своим делом. Почему бы тебе сейчас не сделать то же самое?
— Просто выключи. Ты призываешь сюда что-то. Разве ты не видишь?
— Я вижу лишь, что ты такой же чокнутый, как и всегда.
Помехи превратились в порывистое шипение, которое доносилось будто издалека. Похожее на шум ветра, дующего над пустыми полями, над пустыми автомагистралями и над деревенскими кладбищами, в трубах, сухих оврагах и сточных канавах, шипящего из черных мертвых зон космоса. Казалось, этот звук нарастал. Итан слышал в нем случайные повизгивания и попискивания, странное пиликанье, смутно напоминающее азбуку Морзе, которое то появлялось, то исчезало. Один раз он был почти уверен, что услышал человеческий голос, посылающий сигнал бедствия. Но тот быстро исчез, будто его и не было.
— Где этот сигнал? — спросил Маркус, скорее обращаясь к самому себе. — Где он, черт возьми?
— Маркус, пожалуйста! Может, ты просто...
— Заткнись!
Нарастающие шипящие помехи стали напоминать человеческое дыхание — вдох и выдох. А еще та пульсация, которую он уже слышал, похожая на биение человеческого сердца. Она тоже усиливалась.
— Есть там кто-нибудь? Кто-нибудь слышит меня?
Господи Иисусе, Маркус, прекрати! Разве ты не понимаешь, что дразнишь ее?
Но Маркус был слишком увлечен, слишком зациклен на своем самообмане. Он не сомневался, что приемник вытащит их отсюда. Это была его вера, его религия, Маркуса невозможно было отговорить, неважно, насколько разумные удавалось привести аргументы.
Звук дыхания, пульсирующее биение сердца... Господи, это уже слишком. Звуки заполняли проход, эхом отражаясь от пола к потолку, от покрытой зарубками переборки к переборке, снова возвращались и тонули в море шума.
И вдруг сквозь все это пробился голос, женский голос. Маркус, с бледным и мокрым от пота лицом, произнес:
— Эйва... Это Эйва! Разве ты ее не слышишь? Это Эйва!
А потом звук изменился, и Маркус отпрянул от приемника, Итан попятился и ударился в переборку. Шум помех стал резче, будто тысяча ногтей скоблила по тысяче классных досок. То нарастал, то опадал, колебался и завывал, формируя один призрачный маниакальный голос: «Ктооооооооо яяяяяяктоооооооооктооооооооояяяяяя». Он становился все громче и громче, выделяясь из общего фона помех. Итан сказал себе, что это слуховая галлюцинация, притом что на кожу волнами накатывало покалывание, рассудок готов был сорваться с якоря и сам он едва не лишился чувств от чистого, невыносимого ужаса, вызванного этим визгом.
То, что Итан сделал потом, он сделал инстинктивно — атаковал приемник. Подбежал и ударом ноги швырнул его в стену. И когда тот не замолк, принялся пинать его до тех пор, пока устройство не издало пронзительный писк и не умерло окончательно.
Еще какое-то время Итан слышал, как голос эхом разносится по верхним палубам.
Он схватил масляную лампу и подтолкнул Маркуса к лестнице.
— Нужно уходить! — сказал он. — Нужно уходить немедленно!
Маркус ничего не сказал. Точнее, продолжал бормотать про Эйву и еще какой-то вздор.
Когда они выбрались на палубу, туман, казалось, стал более зловещим, чем когда-либо. Мачты скрипели и раскачивались, снасти развевались, подобно гигантской паутине. Итан довел Маркуса до трапа, ведущего в кубрик и, когда они спустились в каюту экипажа, закрыл за ними дверь.
— Если Эйва вернется, я хочу рассказать ей кое-что, — сказал Маркус. — Хочу рассказать ей, как мне жаль и что я люблю ее и ценю, как никогда, и что...
— Заткнись, Маркус. Ради всего святого, заткнись.
Маркус заполз на свою койку, бормоча и хныча. Наконец он замолк. Его глаза были пустыми, мозг будто затянуло
