при оказии законный приработок для нужд гимназии и пансиона, — ровным голосом пояснил я.
— Ну, знаете ли! Это уже ни в какие ворота не лезет! — фыркнул тайный советник. — Средств на просвещение нынче из казны выделяется столько, как никогда ранее. Воровали бы поменьше ваши директора на местах — так и вовсе было бы благородно и по чину!
Я понял: сейчас или никогда. Не было более удобного момента о просьбе, но скоро разговор может и закончится, а я не сделал то, что был обязан, как порядочный человек.
— Ваше превосходительство… Павел Иванович, — я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Раз уж вы упомянули директоров. Есть ли какая-то возможность… простить и дать второй шанс господам Покровским? Они благородные люди, радеющие за Просвещение.
Я наконец решился задать этот вопрос в лоб. На самом деле я искренне считал, что оба брата — мало того, что люди порядочные, так еще и находятся на своих местах. Да, младшему, моему непосредственному начальнику и директору Ярославской гимназии Никифору Федоровичу Покровскому, следовало бы более внимательно относиться к бумагам и навести порядок в канцелярии. Но при толковом помощнике — а я не собирался отказываться от этой роли — гимназия в его лице имела настоящего отца для всех учащихся.
Голенищев-Кутузов помрачнел. — Эта история с пожаром… И с тем, что потом в полицейской управе при весьма загадочных обстоятельствах вдруг покончил с собой комендант пансиона… Всё это слишком дурно пахнет, Дьячков.
Он вздохнул, перебирая пальцами бахрому скатерти.
— Впрочем, не извольте беспокоиться. Иные уже побеспокоились за вас. Гневное письмо от вашего многоуважаемого генерал-губернатора я сегодня утром уже получил, — с явным разочарованием и желчью процедил проверяющий. — Так что ваши Покровские вернутся к своим обязанностям. Но, смею надеяться, они получили хороший урок на будущее. И еще… Со мной прибыл господин Мухин. Там какая-то история с переломами… К вам медики отсылают. Примите его и поговорите. Сегодня же вечером.
Мухин… Да, знаю такого. Голенищев-Кутузов тягается с этим медиком, считая его гениальным и вроде бы как многих выгнал из Московского университета, но поставил туда этого Мухина. Что же… если он окажется более грамотным доктором, чем Берг, то кое чем я поделюсь.
— Вот и хорошо… — сказал скоро Павел Иванович.
Дальше разговор потек в более спокойное русло. Оставшееся время мы проговорили о перспективах поэзии и месте русского традиционного слова в ней. Я уже успел нащупать болевые точки этого человека и понял, в чем его главная слабина.
Голенищев-Кутузов искренне мнил себя гениальным, но недооцененным поэтом. Он даже снизошел до того, чтобы с выражением почитать мне свои стихи. Разумеется, я слушал их с самым восхищенным видом, кивая в такт неровным рифмам. Затем настала моя очередь — я прочел кое-что из «своего», а по факту — нагло сплагиаченного из будущего.
— Плавильщиков издаст ваши стихи и песни за казенный счет, — неожиданно заявил проверяющий, когда наша встреча подошла к логическому завершению. — Это мой вам свадебный подарок, Дьячков. Или вы думали, что тайный советник окажется единственным гостем, кто пришел на торжество с пустыми руками?
Это был бы поистине шикарный финальный аккорд нашей встречи.
Я редко меняю свое отношение к людям. Не скажу, что после этого разговора я вдруг проникся к Голенищеву-Кутузову горячей симпатией. Он оставался надменным столичным самодуром. Но парадоксальным образом именно это помогало мне с ним работать.
Павел Иванович не боялся брать на себя ответственность. Он был способен принимать неординарные решения и проталкивать то, чего раньше не существовало в природе. Для чиновника столь высокого полета — качество уникальное.
Обычно вся эта камарилья намертво держится за старое, выступая слепыми хранителями традиций. Настоящих реформаторов критически мало даже среди ближайшего окружения русского императора. А Кутузов, при всех его закидонах, мог стать тем самым тараном, который пробьет для меня нужные стены.
— И еще… — все же разговор на хорошем не заканчивается. — Я знаю, что Николай Михайлович Карамзин — человек весьма злопамятный. Он никак не успокоится и будет строить вам козни. Крепитесь. Я бы рад помочь вам во многом, да и уже помогаю. И, если уж признаться честно, делаю это словно бы назло Карамзину. Но через год вы должны будете выиграть наше пари. Ведь историограф действительно готовит десяток учеников, которых представит на всеобщее обозрение и назовет лучшими умами среди недорослей Российской империи. И если вы не будете готовы хоть кого-либо противопоставить его воспитанникам, то я самолично сверну все ваши проекты. И тогда вы узнаете не только гнев Карамзина, но и мой. Останется вам бежать куда-нибудь в Америку, подальше, чтобы глаза мои вас больше не видели.
К величайшему своему облегчению, я наконец уходил от Голенищева-Кутузова. И радость эта была связана не только с тем, что некоторые мои проекты были приняты или хотя бы не отвергнуты с порога. С ним было просто физически тяжело говорить.
Инспектор постоянно держал меня в напряжении, резко менял гнев на милость, словно играл, как сытая кошка с мышкой. И сколько раз по ходу разговора мне хотелось стать мышкой, но настолько зубастой, чтобы отгрызть этому коту хвост! Приходилось сдерживаться изо всех сил. Поэтому двор доходного дома баронессы Кольберг я покидал с нескрываемым удовольствием.
— Господин Дьячков, — негромко окликнули меня, когда я уже был у ворот, полный раздумий о том, как бы успеть на очередной урок, до которого оставалось не больше получаса.
Я остановился и повернулся.
— Афанасий? Вы? — узнал я хмурого охранника. — Что хотели?
— Удостовериться хотел, что вы слово свое держите, — исподлобья глядя на меня, произнес он.
— Вы об этом… Все сговорено с баронессой. А я и думать забыл о том, чего не знаю, — медленно, чеканя каждое слово, ответил я.
Мужик нахмурился. Не поверил. После он ближе подошел ко мне, оглянулся, чтобы никто не слышал.
— Полезным хочу быть для вас. Чтобы вы и далее молчание хранили… Ну а также, коли случится нужда, то и мне помогли бы, — Афанасий замялся, переминаясь с ноги на ногу.
— Что нужно? Говори! — теряя терпение и всё еще находясь под впечатлением от тяжелого разговора с проверяющим, бросил я.
— «Иваны» недовольны тем, что вы недорослей безродных с пути кривого сбиваете. Погубите вы тем самым мальцов. Они ведь теперь никакую грязную работу выполнять не хотят, на вас ссылаются. Так и побьют мальцов до смерти. Вот… люди некоторые просили прознать про вас: с кем вы водитесь, кто за вами стоит и что вы вообще из себя представляете. Вы уж бдите, придется теперь оглядываться, — хмуро предупредил
