для
Derry and the Seniors. Их первоначальный трехмесячный контракт был продлен до 31 декабря, однако без улучшения жилищных условий.
В “Келлере” их рабочий график стал еще более изматывающим: пять с половиной часов каждый вечер, и всего три перерыва по полчаса. В клубе собиралась в основном публика из окрестностей порта, который был в Гамбурге не менее обширным, чем в Ливерпуле, и драки здесь случались гораздо чаще и были гораздо более жестокими, чем в данс-холле “Гровенор” в Уолласи.
Чтобы удержать насилие в каких-то рамках, Кошмидер вербовал официантов среди местных боксеров и качков. Они славились мгновенной реакцией и безжалостной эффективностью в подавлении беспорядков. Самых буйных нарушителей не выкидывали на улицу, а волокли в кабинет хозяина клуба, где Кошмидер обрабатывал их деревянной ножкой от старого стула, которую прятал в штанине.
В отличие от Ливерпуля, в Гамбурге музыкант на сцене не считался законной целью для нападения, однако массовая драка прямо у вас под ногами – дело все равно небезопасное. Наряду со складными ножами, дубинками и кастетами, популярным аксессуаром и у завсегдатаев Репербан, и у официантов были газовые пистолеты, стреляющие зарядами со слезоточивым газом – их можно было свободно купить в ближайшем магазине. Некоторые номера из репертуара “Битлз” почти гарантированно провоцировали применение этого оружия – особенно песня “Hully Gully” группы Olympics, породившая одноименный групповой танец, где участники выстраиваются в затылок друг другу и делают синхронные па, что по задумке вообще-то должно объединять людей. “В конце концов, – вспоминал Джордж, – нам приходилось прекращать играть: слишком много было газа”.
Еще одно отличие от Ливерпуля: в Гамбурге было принято, что благодарные клиенты прямо во время выступления посылают музыкантам напитки; к концу их сета рампа была заставлена пустыми бутылками и стаканами. Обычно посылали пиво, но время от времени кто-то из сидевших в боковых кабинках-лодках – они традиционно резервировались для самых авторитетных гангстеров, рэкетиров и секс-дельцов Санкт-Паули – передавал на сцену поднос с рюмками шнапса или полуторалитровую бутыль местного шампанского, и считалось крайним неуважением не осушить все это до дна.
Неиссякаемый поток пойла провоцировал Джона на шуточки такого рода, что всех пятерых вообще-то должны были немедленно линчевать, ведь Гамбург в годы войны пережил бомбардировки еще более жестокие, чем Ливерпуль. Джон маршировал по сцене прусским шагом, обзывая и без того агрессивную публику “гребаными нацистами”, и прижимал к верхней губе черную расческу, имитируя усики Гитлера. Но немцы либо не врубались в эти шутки, либо находили их уморительными.
Derry and the Seniors, хедлайнеры “Кайзеркеллера”, уже не считали Beatles “убогой группой”, которая способна только опозорить их, а заодно родной Ливерпуль. Но их сотрудничество оказалось недолгим. Seniors тоже прибыли в Западную Германию без официального разрешения на работу музыкантами; если у полиции возникнут вопросы, Аллан Уильямс велел им говорить, что они вообще-то сантехники, а музыкальные инструменты захватили с собой, чтобы было чем развлечься на досуге.
В октябре 1960-го они наконец попались, и им было приказано покинуть страну. Хотя они много месяцев подряд были звездами Репербан, денег скопить не удалось, и последние дни в Гамбурге они провели практически на улице, пока британское консульство не согласилось оплатить им перелет домой.
В качестве замены Уильямс отправил в Гамбург Рори Сторма и его Hurricanes, только-только закончивших сезон на курорте Butlin’s в Скегнессе. По прибытии им предложили занять бывшие апартаменты Derry and the Seniors над “Кайзеркеллером”, где койки были покрыты драными флагами вместо одеял. Они отказались и нашли относительно роскошный вариант – одну комнату на пятерых в приюте британской благотворительной “Миссии для моряков” (Seaman’s Mission) в гамбургском порту.
Рори был старинным приятелем Beatles и братом Айрис Колдуэлл, первой девушки Джорджа. Хотя на афишах “Кайзеркеллера” Рори и его Hurikan Von Liverpool значились более крупными буквами, разницы в музыкальном уровне обеих групп уже почти не было – разве что атлетичный Рори по-прежнему любил плясать на крышке пианино и лазать по стенам клуба.
Однако Beatles до сих пор были едва знакомы с мрачным на вид, бородатым барабанщиком Hurricanes. В Ливерпуле Ринго Старр казался им пугающе взрослым (хотя он был всего на четыре месяца старше Джона), а также в высшей степени утонченным типом: массивные кольца, словно кастет официанта с улицы Репербан, любовь к американским сигаретам Lark и впечатляющая тачка – Ford Zephyr.
Вдруг выяснилось, что он был гораздо бóльшим поклонником их музыки, чем они могли себе представить. Пока они доигрывали свой бесконечный сет в “Кайзеркеллере”, Ринго заходил, садился за столик, пил в одиночестве и рано или поздно посылал Джорджу записку с просьбой сыграть инструментал Дуэйна Эдди “Three–30 Blues”. “Он выглядел таким взрослым, – вспоминал Джордж, – с этой седой прядью в волосах, наполовину седой бровью и большим носом”.
Рори Сторм и Beatles в “Кайзеркеллере” были взрывоопасной комбинацией. Они соревновались друг с другом в неистовстве шоу и даже испытывали на прочность свое каторжное расписание: однажды, играя по очереди с крошечными перерывами, они продержались на сцене невероятные двенадцать часов.
Кроме того, они наперебой троллили Бруно Кошмидера – словно британские военнопленные, выводившие из себя охранников в замке Кольдиц[14] (условия проживания в котором, кстати, были уж точно получше, чем в кинотеатре “Бамби”).
После стольких часов на сцене “Кайзеркеллера” Beatles отлично знали, что ее доски наполовину прогнили, да и поддерживающие балки тоже в плачевном состоянии. В один прекрасный вечер они устроили соревнование c Hurricanes – кто первым проломит сцену. Победа досталась Рори: во время исполнения “Whole Lotta Shakin’ Goin’ On” он одним прыжком взлетел на пианино – и тут же провалился сквозь хлипкий пол, все еще оседлав инструмент, словно наездник родео на необъезженном жеребце.
В эти недели Ринго все чаще тусовался с Beatles, а не с собственными товарищами по группе. Он был родом из Дингла, беднейшего района Ливерпуля, и в детстве почти непрерывно болел, из-за чего не получил почти никакого формального образования. Тем не менее он был от природы проницательным, никогда не лез за словом в карман и обладал невозмутимым чувством юмора, способным бросить вызов язвительной насмешливости Джона. Ливерпульский акцент Ринго был еще более резким и густым, чем у Джорджа, но никто никогда не видел – и не увидит – в этом проблемы.
Казалось совершенно естественным, что он садился за барабаны Пита Беста во время частых отлучек последнего, тем более что его манера игры подошла им как влитая – словно привычная пара любимых джинсов. “Когда мы играли вчетвером с Ринго, – вспоминал Джордж, – всегда чувствовался настоящий рок-н-ролл”.
Они также приятельствовали с басистом Hurricanes Лу Уолтерсом, или просто Уолли, которому надоело вечно болтаться в гротескной тени Рори и который мечтал
