начать собственную карьеру вокалиста. Уолли разузнал, что на гамбургском вокзале есть студия
Akustik, в которой каждый желающий мог сделать запись, и загорелся идеей записать там демо. В качестве аккомпанирующей группы он пригласил
Beatles, а расходы взял на себя Аллан Уильямс. Так как Пита Беста в нужный момент снова не оказалось рядом, за барабаны естественным образом сел Ринго.
Там, в тесной кабинке, сквозь жалкую изоляцию которой просачивались гудки паровозов и вокзальные объявления, они сыграли для своего временного вокалиста несколько стандартов, в том числе Summertime и Fever. На яблоке тоненького диска студии Akustik они значатся как The Beatles mit Wally – и это первая запись четверки в правильном, окончательном составе.
Больше всего Гамбург отличался от Ливерпуля тем, что это был важнейший медийный и издательский центр с множеством первоклассных художественных школ, институтов дизайна и фотостудий, взрастивших самую своеобразную студенческую среду в послевоенной Европе.
Они называли себя “экзистенциалистами” – в честь французской литературной школы, во главе которой стояли Жан-Поль Сартр и Альбер Камю и которая провозгласила приоритет личности и индивидуальной воли над нормами и условностями общества. Для молодых немцев, еще заставших ужасы массового конформизма нацистской эпохи, эта идея оказалась особенно привлекательной, что находило внешнее воплощение в радикально модном стиле, часто стиравшем грань между мужским и женским. Наиболее дерзким признаком моды “экзи” была черная кожа: недавний атрибут гестапо и СС теперь превратился в нечто вроде талисмана, защищающего от возвращения беспримерной тирании и жестокости.
Тем не менее бунтари в черной коже оставались респектабельными представителями среднего класса, не имевшими ничего общего с Репербан. Во всяком случае, так было до осени 1960 года, когда один из самых известных “экзи”, студент-дизайнер по имени Клаус Форман, поругавшись со своей девушкой, в мятежном настроении духа отправился туда, чтобы демонстративно “грохнуться на самое дно”. Первым же клубом, куда он заглянул, оказался “Кайзеркеллер”, и в этот вечер, как и во все другие вечера, там играли Beatles.
Форман никогда не забудет, как он их впервые увидел и услышал. “Это было, как будто все величайшие певцы разом пели все великие рок-н-роллы. Они были словно хамелеоны. Джон перевоплощался в Джина Винсента, потом становился Чаком Берри. Пол изображал Элвиса, потом перед вами был Фэтс Домино собственной персоной, потом Карл Перкинс. А между номерами они спорили: «Я хочу спеть ’Be-Bop-a-Lula’!» – «Нет уж, давай-ка лучше я это спою!»”
И все же два магнетических фронтмена, при всей их харизме, не смогли полностью захватить внимание Формана. “Джордж был как бы нейтрализатором: он вносил определенную долю спокойствия в химическую реакцию между этими двумя яркими личностями. Вы замечали его именно потому, что он не старался привлечь внимание. Когда он играл соло, оно совершенно не звучало как «смотрите, смотрите на меня», а становилось органичной частью песни.
Вне сцены это был самоуверенный и даже дерзкий парнишка, но при этом очень спокойный, остроумный и как-то очень твердо стоящий ногами на земле. Глядя на него, вы сразу чувствовали, что он из хорошей семьи, что у него достойные родители и что он вырос, окруженный любовью”.
Девушку, с которой в тот вечер поругался Форман, звали Астрид Кирхгерр, ей было 22 года, она была талантливым фотографом и работала ассистенткой у мастера немецкой журнальной фотографии Райнхарта Вольфа. Астрид и сама была идеальной фотомоделью: красива в манере, которую позже назовут “андрогинной”, с молочно-белой кожей и коротко стриженными светлыми волосами, оттененными черной одеждой – словно траур, надетый заранее.
Астрид с некоторым отвращением выслушала рассказ Формана о его приключениях на “грязной” Репербан и лишь с величайшей неохотой согласилась пойти туда с ним, чтобы самой посмотреть на Beatles. Ей они тоже понравились с первого взгляда, более того – она тут же по-настоящему влюбилась – но не в бесшабашного Джона или чаровника Пола, а в самого тихого и застенчивого из них – Стю Сатклиффа.
Сначала она скрывала свои чувства под видом профессионального интереса к группе, устроив фотосессию для парней – эта сессия станет исторической – на территории ярмарки Hamburger Dom, где они с мрачными лицами и инструментами в руках позируют, рассевшись на капоте грузовика или на фоне безмолвных аттракционов. Она старалась не слишком задерживать объектив на красавчике Стю, так сильно напоминающем Джеймса Дина, и на его громоздком басу Höfner President.
Обнаружив, к своему ужасу, в каких условиях они живут, Астрид немедленно повела их к себе в гости – в комфортабельный дом в районе Альтона, где она жила с матерью, чтобы они могли залезть в ванну (что было давно пора сделать) и поесть настоящей английской еды, по которой они истосковались за месяцы колбасы и квашеной капусты.
Особенно ее тронул Джордж, которого она сочла “просто мальчишкой с его взбитым коком надо лбом и торчащими ушами. Он был таким милым и так удивился, когда я угостила их сэндвичами с ветчиной: он не знал, что у нас в Германии тоже бывают ham sarnies”.
Она позволила им заглянуть и в свою спальню-студию, которая была сплошь черной, а с потолка свисали выкрашенные серебряной краской ветки деревьев. “Я думаю, Джордж решил, что я немного чокнутая. Пол все время задавал вопросы. А кто нарисовал эту картину?.. А кто написал ту книгу? Джорджу тоже все это было интересно, но он вел себя тише”.
Куда бы ни шли Астрид и Клаус, за ними послушно следовала их экзи-свита, и вскоре Beatles обнаружили, что все пространство у сцены занято черной кожей и бледными серьезными лицами. “Для нас эти ливерпульские парни были какими-то нереальными существами – такие открытые, такие дружелюбные, такие быстрые, с очень, очень быстрой реакцией, – вспоминает Форман. – Мы знали про себя, что мы очень скованные, что нам трудно расслабиться. А у них вообще не было этих проблем, они могли болтать о чем угодно, и при этом постоянно подтрунивали над собой. И нам пришлось учиться этому – смеяться над собственными заморочками”.
Хотя Джон и Пол по-прежнему оттягивали на себя бóльшую часть внимания публики, небольшая группа поклонников во главе с другом и коллегой Астрид, фотографом Юргеном Фольмером, высоко оценила мастерство Джорджа и не хотела, чтобы он оставался в тени. “Мы организовали в честь него настоящий фан-клуб, – вспоминает Фольмер, – и орали: «Мы хотим Джорджа!»”
Неприкрытая влюбленность Астрид преобразила Стю – он стал не таким зажатым и более уверенным в себе. Но дело не только в этом: с тех пор как он, поддавшись на уговоры Джона, начал бренчать на басу, он почти забросил свой истинный талант. Теперь ночные посиделки в компании студентов-художников и дизайнеров снова пробудили в нем желание рисовать – на этот раз вдохновляясь вихрем
