по-русски. Потом выучила мужа грамоте и родила ему двоих детей. Да и в делах его разбирается неплохо. И я помнил, что организацию работы таверн помогала наладить именно она.
Пока я придавался воспоминаниям, Глав присел, обнял сына, ткнулся лбом в лоб дочери.
А потом он подошёл ко мне.
— Дмитрий… — начал он, и я уже знал, что он скажет.
— Не начинай, — перебил я. — Двор твой под моей рукой. Жалование твоё Мин будет получать день в день, до последней копейки. Аким с осени пойдёт в школу, я сам за этим прослежу. И если, не дай Бог, что… — я посмотрел ему в глаз. — Они мои. Как за своими следить буду. Ты меня знаешь.
Глав молча наклонил голову. Для этого человека, потерявшего когда-то первую семью, а под моими стенами глаз, такое обещание весило больше любого серебра.
Он запрыгнул в седло, махнул своим, и обоз тронулся. Я стоял у ворот, пока телеги не втянулись в улицу и не пропали за поворотом.
— Ну, Леонардо, — пробормотал я себе под нос, — попробуй только не согласиться.
На следующий день после отъезда Глава я засел за прялку.
Обещание, данное Олене в шутку, помнилось отчётливо и требовало исполнения. Двести овец шли морем и должны были прибыть до распутицы, а стричь овцу и не иметь чем прясть шерсть по-человечески, это как построить домну и забыть про руду.
Начал я, как всегда, с бумаги. Разложил на столе лист, придвинул линейку, обмакнул перо и принялся чертить. Сперва общий вид сбоку, потом каждый узел отдельно, с размерами в вершках. Перо цеплялось и брызгало, я ругался и перечерчивал. За две жизни я так и не научился любить чертёжную работу, но без неё никуда.
Веретено, которым бабы прядут испокон веку, по сути, гениальное в своей простоте, но медленное до слёз! Крути его пальцами, вытягивай нить, останавливайся, наматывай. Три работы вместо одной. Я же рисовал самопрялку. Большое колесо в рост столешницы. Под ним подножка-педаль, от педали шатун к кривому колену оси, чтобы нога качала колесо, а руки оставались свободными. От колеса шнур на малый блок, а на блоке главное: рогулька — вилка с загнутыми крючками, внутри которой сидит катушка. Рогулька крутит нить, катушка тянет её на себя, и скручивание с намоткой идут разом, само собой, только успевай подавать кудель обеими руками.
(От авторов: самопрялка с рогулькой появилась в Европе во второй половине XV века — древнейшее её изображение находят в немецких рукописях тех лет. А набросок рогульки с катушкой есть и в бумагах Леонардо да Винчи. Так что Дмитрий опережает время всего на пару десятилетий, но для Руси, где прядут веретеном, разница выходит огромная.)
С чертежом я управился за вечер. Дальше началось то, что я люблю больше всего на свете, хоть и не признаюсь в этом вслух, — работа руками.
Два дня я торчал в своей мастерской. Пилил, строгал, точил. Обод колеса гнул из распаренной берёзовой доски, спицы садил на клей и клинья. Стойку и лавку собрал из дуба, чтобы не гуляла. Пару раз в день бегал в кузницу, благо она у меня под боком, и сам вставал к горну. Позвал на помощь пару холопов, что помогали мне с горном и потом дули мехи. Была мысль наведаться в Строгановку, но тратить время на дорогу не захотел.
В тот момент подумал, что побыстрее бы переехать в новый дом. Там у меня была огромная территория, с отдельной мастерской, каменной кузницей, конюшней, баней и многими другими человеческими радостями.
В общем, отковал я ось с кривым коленом под шатун, потом сам шатун из железной полосы, потом крючки на рогульку из тонкого прутка и две втулки под ось, чтобы колесо ходило мягко и не разбивало дерево.
Было приятно вспомнить кузнечное ремесло. К слову, Олена заглядывала и несколько минут смотрела как я орудую молотком. Она выросла под эти стуки. И наверное, глядя на меня, вспоминала отца…
Разумеется, не обошлось и без нервов и ругани… но только на самого себя.
Колесо на первой сборке било восьмёркой, из-за чего пришлось перетягивать спицы. Далее шнур соскальзывал с обода, и мне пришлось помучиться чтобы разобраться в чём причина. Оказалось, нужно было прорезать по кругу канавки пошире. А рогульку я вообще переделывал дважды: первая вышла тяжёлой, в итоге нить рвалась.
Но всего через неделю после чертежа прялка стояла посреди горницы.
— И что это? — Олена обошла её кругом.
— Садись, — я поставил табурет. — Ногу на подножку и качай ровно, не части.
Кудель у нас в доме нашлась — шерсть с зимнего торга. Я показал, как заправить нить через крючки на катушку, как подавать волокно. Олена прялa с детства, веретеном, как все, и первые минуты у неё выходило вкривь. То нить перекручивалась в жгут, то провисала. А потом руки поймали лад с ногой, и нить побежала на катушку сама.
Олена подняла на меня глаза, и в них было выражение, которое я запомнил.
— Она… сама прядёт. Дмитрий, она сама прядёт! Я только шерсть подаю!
— Ну, положим, прядёшь всё-таки ты, — усмехнулся я. — Она помогает.
— Да я за час напряду, сколько веретеном за полдня! — Олена уже не слушала. Колесо гудело, катушка толстела на глазах.
Потом за прялку села Нува. Минут через десять она остановила колесо, погладила обод ладонью, как гладят коня, и посмотрела на меня со значением.
— Хорошая вещь, господин.
До самого вечера девушки игрались с прялкой. И я понял, что одной прялкой дело не кончится. Ну и хорошо. Чертёж есть, завтра отдам столярам, а железо для десятка прялок кузница отобьёт за день. Поставлю пять штук в доме, остальные пойдут в Курмыш. А если дело покажет себя, о прялке можно думать и шире. Мастерская прях при моей мануфактуре, из вдов и сирот, которых на Руси всегда полно.
Была во всём этом и ещё одна сторона, о которой я до поры молчал. Прялка, в отличие от пушки, секрета из себя не делает: разберёт любой толковый столяр, поглядев час. Через год-другой такие колёса загудят по всей Руси, и остановить это будет нельзя, да и незачем. Пряжа подешевеет, полотна станет больше, бабий труд облегчится вчетверо. Есть вещи, которые выгоднее раздать, чем прятать. Ими страна богатеет вся разом, а вместе со страной, как ни крути,
