три дневных перехода. Господарь мой понимает, что в свете прежних наших с Москвою дел, просить о полках мы не смеем.
— Правильно понимает, — не удержался я.
— Но рассуди сам, боярин, — литовец даже не поморщился, — усиление Ахмата и крымчаков не надобно никому из нас. Ведаю, есть у державы вашей уговор с османами. Но османы далеко, за морем, а татары у наших рубежей. И у ваших, к слову, тоже.
(От авторов: здесь наша история расходится с учебником. В реальности Менгли-Гирей, одолев брата Нур-Девлета в крымской усобице, стал злейшим врагом Ахмата и на десятилетия главным союзником Москвы, а Канев и Черкассы крымцы жгли уже позже, в конце столетия. В мире цикла усобица закончилась той же победой, но победитель выбрал другую сторону и днепровское порубежье Литвы запылало на двадцать лет раньше срока.)
Он был прав, и это раздражало сильнее всего.
— Я услышала тебя, Михаил Александрович, — спокойным тоном сказала Мария Борисовна. — Через два дня мы встретимся в этом же зале и обсудим всё, что ты сказал, подробно и без спешки. А пока тебя проводят в гостевые палаты. Они за стеной Кремля, но, поверь, на безопасности твоей это никак не скажется.
— Благодарю, Великая княгиня, — Олелькович поклонился в третий раз и вышел, а свита утекла за ним.
Думных распустили следом. И едва последняя шуба скрылась за дверями, Иван развернулся к матери. Двенадцатилетний Великий князь всея Руси вновь предстал перед нами мальчишкой.
— Мама, ты же не выйдешь за него замуж?
— Эм… — Мария Борисовна на мгновение растерялась, чего с ней при посторонних не случалось годами. — Нет, конечно.
Тут к нам приблизился Ощера, он всю аудиенцию простоял среди думных, и по лицу его я ещё оттуда видел, как в голове у него щёлкают костяшки счёт.
— Великая княгиня, дозволь слово, — начал он вполголоса, — союз с Литвой сильно поднял бы нас. Торговые пути на закат враз открываются… сукно, серебро, свинец пойдут без краковских мытарей. Орду и Крым били бы литовские сабли, а не наши. А там, глядишь…
— ТАК! — с возмущением произнесла Мария Борисовна и повела глазами в сторону сына.
Ощера осёкся на полуслове. Понял. Разговоры о том, как выгодно пристроить мать князя, при нём самом не ведутся.
Наконец-то разошлись.
Ивана ждали учителя — его и Ильдара, который всю церемонию просидел на дальней лавке. Мы же часом позже собрались в кабинете Марии Борисовны. Она, Варлаам, Ощера и я. Некоторое время все молчали.
— Скажите мне, как люди, более моего умудрённые жизнью, — я обвёл взглядом митрополита и Ощеру, — такой брак вообще возможен? По церковным канонам хотя бы, не по обычаю даже.
Варлаам огладил бороду. Отвечал он, взвешивая каждое слово.
— Ежели бы сватался латинянин, ответ был бы прост — невозможно. За иноверца православной вдове идти нельзя, пока тот не примет святое крещение по греческому чину. Тут и говорить не о чем. Но Казимир хитёр, — владыка невесело усмехнулся в бороду, — он прислал не латинянина. Олельковичи веры греческой, от корня православного, в Киеве церкви строят и монастыри жалуют. По вере отказать Михаилу мы не можем. Оттого и разговор тяжелее.
— А в чём тогда тяжесть, владыко?
— В том, Дмитрий Григорьевич, что Мария Борисовна… не вдова посадского человека, — Варлаам глянул на княгиню и склонил голову, словно извиняясь за то, что говорит о ней в третьем лице. — Она правительница при живом Великом князе. Повенчай мы её, и церковь благословит не просто мужа и жену. Церковь своей рукой поставит у трона малолетнего князя нового человека со своей дружиной, со своей казной и со своим господарем за спиной.
— Дмитрий Григорьевич, по церковным канонами владыка верно говорит, — подхватил Ощера, — но по нашим законам Михаил князем московским не станет и стать не может, потому как это не его вотчина. Будет, как бы молвить… муж при престоле. Голос… через жену. Как бы вот так.
— Консорт, — с лёгкой полуулыбкой произнёс я.
— Чего? — не понял Ощера.
— Слово такое… фряжское, — выкрутился я. — Муж царствующей жены, который сам не царствует.
— Во-во. Оно самое, — Ощера покивал. — Только считать надобно и выгоду. Я с утра ещё говорил. Мыто (пошлины) краковское долой, РАЗ! — загнул он палец. — Орду литовскими саблями бьём, это два. А третье, думайте сами. Дети от такого брака по отцу Гедиминовичи, а по матери — при московском корне. Через одно поколение вся западная Русь, все земли, что Литва у нас держит, — им родная вотчина с обеих сторон. Их и собирать не надо будет войною, сами срастутся. Мирное собирание Руси, без единой сожжённой деревни. Я так это себе вижу.
— Полки за кем останутся? — я оборвал его на полуслове. — Кто воевод ставит, тот и правит.
— Полки останутся за Думой и за Великим князем, хоть бы и малолетним, — отозвался Ощера. — В докончании так и пропишем: мужу княгини ни воевод не ставить, ни наместников не жаловать, ни печати не держать. На бумаге удержим.
— На бумаге, — повторил я. — А в жизни? Через год у него в передней будет сидеть половина думных, и каждый со своей просьбишкой.
— Оттого и говорю, что думать надобно, — Ощера развёл руками. — Я тебе выгоду считаю, Дмитрий Григорьевич, а не божусь, что обойдётся без беды.
Мы гоняли это ещё с полчаса. Что станет с Думой и увеличится ли она литовскими боярами? Чьи люди сядут в приказы? Куда денется литовская свита?
Ощера с Варлаамом отвечали наперебой, поправляя и перебивая друг друга, и картинка складывалась любопытная. Рискованная, но любопытная.
И где-то на краю сознания я всё это время чувствовал взгляд. Мария Борисовна за весь разговор не произнесла ни слова. Она сидела, сложив руки, и молча смотрела на меня. Только на меня.
А я, увлёкшись этим обсуждением, возьми и скажи вслух.
— А звучит-то, между прочим, неплохо.
Как вдруг… удар пришёлся точно по щиколотке. Под столом, носком туфли. Я бы сказал, прямо-таки снайперски! При этом ни Варлаам, ни Ощера не заметили ровным счётом ничего. Я не поперхнулся только чудом и остаток фразы дожёвывал уже с очень задумчивым лицом.
Думаю, понятно кто отвесил мне этот удар.
— Я думаю,
