я продолжил.
— Надеюсь, ты понимаешь, что я доверяю тебе большую тайну. О ней никто не должен узнать. Никто, Олена, — я сделал паузу. — Просто я не хочу врать тебе и говорить, что у меня с ней ничего не будет.
— Ты её любишь? — спросила Олена.
— Она мне нравится.
— А я?
— И ты тоже, — тяжело вздохнул я, понимая, что этим признанием никому не делаю легче.
Олена всё ещё обнимала меня. И когда я договорил, она… расслабилась. Я почувствовал это плечами, спиной. Потом она поцеловала меня в щёку.
— Не могу сказать, что мне понравились твои слова, — голос у неё был ровный. — Но я тебе уже говорила. Я сделала свой выбор, когда пришла к тебе в баню. Поэтому повторяю вопрос. Я могу прийти к тебе этой ночью?
Я повернулся и посмотрел ей в глаза.
— Да. Я буду тебя ждать.
Олена улыбнулась, выпрямилась и как ни в чём не бывало продолжила накрывать на стол.
Вскоре в горницу с шумом набились дети вместе с Нувой. Последней вошла Ива.
Видок у неё был… непривычный. Платье. Волосы прибраны в косу. Поймав мой взгляд, она показала мне язык и демонстративно уселась на дальнем краю лавки.
Иву я наказал. Тот разговор, что я доверил сестре, был только для её ушей, потому как речь в нём шла о Марии Борисовне. А сестрица понесла его дальше. Из лучших побуждений, разумеется. Но, как говорится, «благими намерениями вымощена дорога в ад».
Поэтому от занятий с дружиной я её отстранил. Лук и кинжалы запер в свой сундук, а взамен выдал пяльцы с нитками. И самое страшное… я запретил ей подходить к Ветру. Этого коня она полюбила всем сердцем.
Надеюсь, урок она вынесет, и пока она не осознает, что натворила, будет наказана.
Дети тем временем расселись и загремели ложками. Нува молча навела порядок одним взглядом. Чуть позже пришла Мин, ведя за руки Акима с Аглаей. Глав сейчас во Флоренции, и семья его ужинает под моей крышей. За одно я всегда в курсе дел и, мало ли, проблем, которые у Мин могут появиться.
Следом явилась Авдотья со своим выводком и пирогами. Стало совсем шумно, тесно и… хорошо.
Аким с ходу затеял делёж места у окна и проиграл его Мин, которая одним движением пересадила сына на другой конец лавки. Олена с Нувой носили от печи горшки, Авдотья резала пироги и успевала при этом рассказывать, как у неё прошёл день.
— А правду говорят, — Авдотья понизила голос, отчего слышно её стало только в половине горницы, — что литовский князь к Великой княгине сватается?
Я покачал головой.
— Да уж, и дня не прошло, а уже все об этом слышали, — не стал отпираться я.
— И что?
— И то, что за такими новостями не ко мне… к глашатаям на площадь.
Авдотья фыркнула, но отстала.
— Ну а хоть собой-то он каков, литовец этот? — зашла она с другого края.
— Неплох, — сказал я.
— И всё⁈
— А что я тебе должен мужей красоту описывать? — И, усмехнувшись, чуть было не ляпнул, что «я не из этих…». Конечно же никто бы не понял о чём я, благо на Руси такие прятались, как мыши. Но Авдотья бы наверняка спросила «из каких». А я не хотел продолжения этого разговора.
Авдотья посмотрела на меня, и поняв, что я не настроен продолжать разговор, замолчала.
Когда с едой было покончено, Аким первым завёл старую песню.
— Дядька Дмитрий, а сказку?
— А кашу кто за тебя доест? — посмотрел я в его миску.
— Я всё! — сказал Аким, после того как зачерпнул две ложки с кашей.
Как-то само собой у нас это повелось. После ужина рассказываю я. Отпираться было бесполезно, да я и не хотел. В этот раз выбор мой пал на Снежную королеву.
Я рассказывал про мальчика Кая, которому осколок ледяного зеркала попал в глаз и в самое сердце. Про то, как сердце его стало льдом, и он уехал в санях белой королевы, в её ледяные чертоги. Про Герду, что пошла искать его. Одна, через разбойников и стужу. Про палаты изо льда, где Кай складывал из льдинок слово «вечность» и никак не мог сложить. Про северного оленя, про маленькую разбойницу с её ножом, про то, как Герда шла босая по снегу и читала молитву, а мороз отступал.
В горнице стало тихо. Только дрова в печи потрескивали, да Авдотья изредка ахала вполголоса.
— А чего он сам не убежал? — насупился Аким.
— Замёрз бы по дороге, — ответил я.
— А я бы убежала, — вдруг сказала Анфиса, и Аня согласно закивала головой.
Когда горячие слёзы Герды растопили ледяное сердце, дети шмыгнули носом.
Забав детских почти не было, да и взрослых тоже. И сказки на ночь, служили неким… я бы сказал магнитом, который нас сближал.
Надеюсь, когда дети вырастут, они будут помнить с теплом эти дни и сохранят зарождающуюся здесь дружбу.
(От авторов: Да, до рождения господина Андерсена оставалось ещё лет триста. Но не пропадать же хорошей сказке.)
На этом вечер и закончился. Мин унесла спящую Аглаю, Авдотья погнала своих домой, Нува увела остальных. Я ушёл в спальню и свечу гасить не стал.
Дом затихал. Я лежал, смотрел в потолок и ждал.
Спустя полчаса дверь тихо скрипнула, и Олена просочилась внутрь. Босая, в одной сорочке.
Свечка горела на тумбочке.
— Может, потушишь её? — спросила Олена.
Я отрицательно покачал головой.
— Вот же ж бесстыдник, — сказала она, взялась за подол и сняла сорочку через голову.
— И это говоришь мне ты? Та, кто совратила меня в бане?
Олена усмехнулась и забралась ко мне под одеяло.
— Ты долго ещё время будешь тратить?
— А ты куда-то торопишься? — спросил я и поцеловал её. На этом разговоры у нас закончились.
Свеча догорела сама, уже за полночь. Никто из нас двоих до неё так и не дотянулся. А потом Олена уснула, устроившись у меня на плече, и я долго лежал в темноте и слушал её дыхание. На душе было… наверное, спокойно.
Подсознательно давила ситуация с Марией Борисовной. Секс без обязательств с Оленой, конечно, нравился, но глубоко внутри я понимал, что это неправильно.
Утром я
