современная инфраструктура ещё не скоро придёт. Москва уже выглядела иначе, в сравнении с тем, когда я впервые приехал сюда.
Это тоже радовало.
Хотя веселиться, по-хорошему, было рано. Через два дня Олельковичу нужно давать ответ. И про сватовство, и про Хасана. С Хасаном я для себя уже почти решил. А вот со сватовством… выходило сложнее.
С такими думами я и въехал на подворье.
А там меня уже ждали.
Сопровождавшие меня люди ещё с Кремля знали, что у нас завёлся доносчик. И пока я передавал поводья Барса конюху, двое вытащили из людской ученика Фёдора — Агафона.
Тот сперва дёрнулся.
— Там же… там больные ждут, мне бежать надо, учитель Фёдор заругает… — пятясь, забормотал он.
Потом увидел моё лицо. И замолчал.
В груди сразу стало холодно. Предатель из-за своей жадности мог столкнуть нас с Марией Борисовной лбами. И я был очень рад, что княгиня повела себя не как обиженная дура. Брошенная кружка не в счёт. По сути, это мелочи.
Я снял с крюка у конюшни кнут.
И первый удар лёг поперёк спины. Агафон взвыл и повалился мне в ноги.
— Боярин! Батюшка! Не губи!
За что бьют, он ни разу не спросил. Это, к слову, о многом говорит. Невиновные всегда спрашивают за что.
Народ на подворье собрался быстро. Конюхи, бабы от летней кухни, пара плотников с недостроенного амбара. Я никого не гнал. Пусть смотрят.
Я успел отвесить ему ещё три удара, когда из соседнего дома выбежали Инна и Фёдор. Фёдор шагнул к ученику, Инна следом. Я поднял руку и сделал знак Богдану. Тот молча встал у них на пути, развернул обоих и увёл ко мне в дом. Инна на ходу оглянулась, и в её глазах отразилось непонимание.
Она ни разу не видела, чтобы я вот так кого-то бил кнутом на глазах у людей. Но мне некогда было отвечать, что произошло. Тем более для этого ещё будет время.
Я присел на корточки перед Агафоном. Тот лежал, вжав голову в плечи, и подвывал.
— Хватит выть. Жить будешь, — сказал я. — А теперь слушай сюда, повторять не стану. Ты подслушал то, чего слышать был не должен. И понёс это не ко мне… в Кремль понёс. Продавать.
— Боярин… бес попутал…
— Бес, — согласился я. — Я тебе позволил при Фёдоре лекарскому делу учиться. Кормил тебя, поил, крышу дал. А ты с моего двора кормился и моим же двором торговал. Я прогоняю тебя!
Он ткнулся лбом в землю. Честно, смотреть на это было противно.
— Боярин, а куда ж я… меня ж без твоего слова никто не возьмёт…
— Об этом надо было думать, когда в Кремль бегал, — сказал я и поднялся. — Чтоб к вечеру духу твоего на моей земле не было. В Москве живи, где хочешь, мне всё равно. Но запомни одно. Спросят, за что бит и выгнан был… молчи. Придумай, что угодно, но ляпнешь правду хоть словом… поверь, я узнаю. Ты уже видел, как быстро я узнаю. И тогда кнутом не отделаешься.
Агафон закивал и схватился за шею. Он понял, о чём я говорю.
— Уведите, — велел я дружинникам. — Пусть соберётся и уходит.
Кнут я повесил обратно на крюк. После чего народ во дворе начал расходиться.
Дома меня ждали.
Фёдор с недовольным видом стоял у окна. Инна сидела на лавке, но более спокойно. Она прекрасно знала, что я просто так руки бы не распустил.
— За что? — спросил Фёдор. — Он был одним из лучших моих учеников.
— Помнишь, ты осматривала Олену? — я сел за стол напротив Инны, и следующие слова были предназначены ей. — Агафон при том осмотре подслушал разговор. — По увеличившимся глазам я понял, что она вспомнила о чём тогда они разговаривали. — А после Агафон пошёл в Кремль и через прачку, с которой постель делит, продал услышанное Великой княгине. Мне это сама Мария Борисовна в лицо сегодня сказала. Выслужиться хотел и денег заработать.
Инна прикрыла глаза.
— Dios mío… — тихо выдохнула она.
Вот теперь она поняла всё до конца.
— Продал? — повторил Фёдор. — Какой разговор?
— А вот этого тебе знать не нужно.
— Дмитрий Григорьевич, он мой ученик, второй год при мне. Я за него в ответе и…
— Был твой, но уже нет, — я посмотрел ему в глаза. — Я доверяю тебе своё здоровье и здоровье своих близких. Но в личную мою жизнь я не пущу даже тебя. Не обижайся.
Фёдор помолчал. Потом коротко наклонил голову, и вопросов больше не было.
— Инна, — повернулся я к ней. — Ты поняла, о чём шла речь при том осмотре. Вижу, что поняла. Мужу не пересказывать. Никому не пересказывать.
— Обещаю, — просто ответила она.
Они ушли. Уже за дверью Инна что-то негромко сказала мужу по-испански. Фёдор ответил по-русски. Я разобрал только «на всё воля Божья».
Ближе к вечеру в горницу зашла Олена с посудой.
За окном уже синело, во дворе перекликалась стража, дом затихал перед ужином.
Начала расставлять миски на стол. Только на меня не смотрела. Совсем. Когда она ставила передо мной хлеб, я взял её за руку.
— У тебя всё в порядке?
— Дмитрий, почему ты спрашиваешь? — бровь у неё поднялась, а руку она не отняла.
— Потому что я знаю, что ты обращалась к Инне за помощью.
— И что?
Пришлось рассказывать за что сегодня был бит и изгнан ученик Фёдора. Что именно тот понёс в Кремль. И от кого я сам обо всём узнал.
Она выслушала молча, потом опустила голову.
— И что теперь будет?
— Живём как жили, — пожал я плечами.
— Вот так просто?
— Да, — ответил я.
— А княгиня… — Олена запнулась. — Что она сказала на мой счёт?
— Ничего. И можешь не переживать… я тебя в обиду не дам. Никому.
Олена кивнула. Обошла лавку, встала у меня за спиной и обняла. Просто обняла, уткнувшись подбородком мне в макушку.
— Ты не будешь против, если я приду… когда все уснут? — тихо спросила она.
— Эм… Олена, — я накрыл её руки своими. — Я не буду тебе врать. Сегодня я поцеловался с Марией Борисовной.
Руки на моей груди не дрогнули, и
