была не в очередном секрете. Какой это секрет… Мария Борисовна о нём уже знает, а до мнения остальных мне дела нет. Суть была в другом, и её я проговорил прямо.
— Понимаешь, к чему я это всё? Агафон сделал то же самое, что и ты. Разболтал чужое. Его я порол кнутом и выгнал. А тебя от такого спасло одно-единственное… ты моя сестра.
Ива с бледным лицом посмотрела на меня.
— А Олена… — начала она и сама себя оборвала. — Не моё дело. Прости.
— Не твоё, — согласился я.
— Я поняла, Дим, — тихо сказала она. — В этот раз… правда поняла.
— Верю, — я поднялся и через минуту вернулся с её оружием. — Забирай.
Ива тут же расплылась в улыбке. Вскочила, стиснула меня так, что рёбра хрустнули, и тут же отпрянула, будто застеснялась. Сгребла добро в охапку и умчалась, только коса мелькнула. Пяльцы с недовышитым петухом остались лежать на лавке. Что-то мне подсказывает, что больше о них в этом доме не вспомнят.
После этого я поднялся в спальню за чистым кафтаном. Олена как раз занималась уборкой у меня в спальне. Увидев меня, она ойкнула и это было настолько мило, что я подошёл со спины и поцеловал её в шею.
— Может, задержишься? — спросил я.
Олена повернулась и поцеловала меня в щёку.
— Едь уже… к своей княгине.
И пошла к выходу.
— Она не моя, — тут же сказал я.
Олена остановилась у самой двери. Усмехнулась… не то горько, не то с сожалением.
— Ты сам-то в это веришь? — она помолчала. — Но, когда вернёшься… я буду тебя ждать.
И вышла.
Глава 12
Вскоре я поднялся в кабинет Марии Борисовны. У дверей стояли мои дружинники, которые, завидев меня, тут же поклонились.
В кабинете уже находились Мария Борисовна и князь Ощера.
— Садись, Дмитрий Григорьевич, — княгиня кивнула на лавку против себя. — Владыка на вечерне, подойдёт после. Начнём без него.
Я пошёл на своё место и на миг задержал взгляд на стене, на которой темнело пятно от вчерашней кружки.
— С кого начнём? С жениха или с пленника?
— С пленника, — Мария Борисовна придвинула к себе чистый лист. — О женихе без владыки говорить пусто. А про Большую Орду ты, Дмитрий Григорьевич, что-то мне подсказывает, знаешь побольше нашего.
Я собрался с мыслями.
— Как всем нам известно, в Орде нынче два хана. Сарай взял Муртаза. А Шейх-Ахмед тем часом взял Укек. Город второй после Сарая, весь низовой торг через него идёт, соляные караваны, рыба, ясырь.
— А прочие ахматичи? (имеются в виду дети хана Ахмата) — спросил Ощера.
— Прочих можно не считать, — я стал загибать пальцы. — Ахмат и Сайид легли на Сурской дуге. Хасан сидит у нас. Остаются Музаффар, Хаджи-Ахмад, Бахадур-султан да Джанай… но это дети. За ними стоят матери да дядья по матерям, а сами они пока никто и зовут их никак.
(От авторов: в нашей реальности Ахмат погиб в январе 1481 года, и его сыновья, среди которых были и Муртаза и Шейх-Ахмед, ещё двадцать лет делили остатки Большой Орды, пока в 1502 году её не добил Менгли-Гирей. В этом мире Ахмат сложил голову раньше, дележ наследства начался раньше, а Менгли-Гирей стоит не над трупом Орды, а рядом с нею, в союзниках.)
— Стало быть, режутся братья? — с надеждой спросил Ощера.
— В том и беда, что нет. Грызутся, но не режутся. Мурз друг у друга переманивают и только.
— Погоди, — Ощера поднял ладонь. — Как это нет? Стол отцов один, их двое… и нет войны?
— А вот так. Слушай дальше, там весело. Муртаза примерно год назад, ещё до похода на Литву, собрал в Сарае мулл и потребовал, чтобы те объявили брата ослушником отцовой воли и вероотступником заодно. Но муллы люди мудрые. Помялись, сослались на волю Всевышнего и разъехались по улусам… от греха. А Шейх-Ахмед в ответ учинил такое, что к Муртазу, говорят, три дня было не подойти.
— Что учинил?
Я вынул из-за пазухи тряпицу, развернул и положил на стол монетку. Серебряную, кривовато битую, размером с ноготь.
— Шейх-Ахмед начал бить свою деньгу. Со своим именем. Погляди, тут вязью писано… хан Шейх-Ахмед, сын Ахмада.
Ощера взял монетку двумя пальцами, поднёс к свече и присвистнул.
— Это ж он себя, выходит…
— Ханом объявил, не спросясь. В степи своя деньга весит поболе иной битвы. Муртаза сидит в столице и зовётся старшим, а серебро по низовым базарам ходит братнино. И каждый купец, что берёт эту деньгу в оплату, каждый мурза, что платит ею нукерам… как бы за Шейх-Ахмеда голос подаёт. У них, по сути, сейчас тихая война, — так и хотелось сказать холодная… — и мне понятно почему Олелькович просит выпустить Хасана. У них там такая неразбериха, что легко может всё вспыхнуть.
— Так отчего сабли-то в ножнах? — не унимался Ощера.
— Оттого, что воевать им нечем, — ответил я. — Войска орды сильно поредели после Сурской дуги… и, по сути, они спасли себя от междоусобицы тем, что пошли войной на Литву. К тому же казна у них пуста.
— А что Крым? — спросила Мария Борисовна.
— Улусы отъели друг у друга, что могли. Нукерам жалованье не плачено, кони не кормлены, мурзы смотрят, к кому перебежать повыгоднее. И вот тут на сцену выходит Менгли-Гирей.
У него, к сожалению, всё хорошо. Османы морем отправляют помощь и корабли разгружают в портах Кафы, но наверняка Крымских хан, ордынским братьям, отправляет дай Бог половину от этого. При этом Менгли вроде как послал братьям послание, в котором предупредил, что если они начнут лить кровь друг друга, он развернёт войска и заберёт их земли. Или же отправляйте войска на Литву и будет у вас серебро и полоны…
— И они пошли, — задумчиво произнесла Мария Борисовна.
— Да, потому как выбора у них другого не был.
То, что Олелькович сказал насчёт войны с Литвой и её ходом я конечно же следил. И знал, что татарский союз взял Канёв. Но что они дошли до Черкасс, сведений мне ещё не доходило.
Ощера покачал головой.
— Чудно выходит, —
