плеча. — Нет не так. Дмитрий, скажу как на духу, затея эта с браком. С Олельковичем. Мне она не нравится. А тебе?
— Тоже, — ответил я.
И врать не пришлось. Умом я понимал выгоды не хуже Ощеры. Пошлины без краковских мытарей, литовские сабли против Орды, мирное собирание земель, внуки-Гедиминовичи с московским корнем. Всё так.
Поймал себя на мысли…
— «А что, если бы Алёна была жива? Как бы я себя повёл? Стал бы настаивать на браке с Олельковичем?» — и постарался выбросить их из головы. Алёна погибла, и я должен жить дальше.
Тем временем Варлаам продолжил.
— Вот и я о том. По канонам отказать ему нельзя. Православный, от доброго корня, вдове за него идти не заказано. Дума половиной ляжет за этот брак, Ощера вон уже выгоду вслух считает. А теперь глянь дальше. Как там Ощера давеча молвил… муж при престоле. Голос через жену. Сядет у трона малолетнего князя человек со своей дружиной и со своим господарем за спиной. Сегодня он греческой веры. А завтра? За Олельковичем стоит Казимир. За Казимиром, Краков, а там и до Рима рукой подать. Думается мне, добром это не кончится.
Немного подумав, я ответил.
— Знаю, владыко.
— Знаешь… — он покивал и тяжело вздохнул. — Тогда ты знаешь и то, что надо сделать.
Я наклонил голову и нахмурился. Смысл его слов по началу ускользнул от меня.
Пауза тянулась.
— Владыко, неужели ты говоришь о княгине и…
Варлаам перебил меня.
— Ты умён, Дмитрий. Да и я не слепой.
— Но как же…
— А я… — Варлаам поднял на меня глаза. — Я отпущу тебе этот грех.
— Я тебя услышал, владыко, — серьёзным тоном сказал я.
Варлаам молча перекрестил меня, повернулся и пошёл к своим палатам.
— «Дожили, уже церковь толкает меня в постель к Великой княгине!» — усмехнулся я.
Глава 13
Переход кончился, и я вышел на улицу.
Меня не покидали слова Варлаама. Он ведь всё сделал красиво. Слова прямого не произнёс, а просто сказал: «Я отпущу тебе этот грех».
И если я правильно всё понял, церковь только что благословила меня на постель ради всеобщей пользы.
Варлаам быстро разобрался, что к чему. И видел за какие верёвочки нужно подёргать. Их видел и я…
И Варлаама в моих глазах оправдывало только одно — он думает о престоле. О том, чтобы у трона стоял свой, проверенный человек, а учтивый Гедиминович уехал с дарами домой.
«Ладно, — сказал я себе, — с княгиней потом. Сперва посмотрим на чингизида».
К слову, поруб, где гнили тати, стоял у дальней стены. Хасана же держали в другом месте.
Знатный пленник на Руси — статья особая. Ханского сына в яму не посадят. Ему положена отдельная клеть, трехразовое питание, сторожат хоть и круглые сутки, но сторожа вежливые. Логика тут была вот какой. Сегодня он сиделец, а завтра, глядишь, фигура в большом торге, и держать её надо живой и здоровой.
В моём, двадцать первом веке, такое назвали бы камерой повышенной комфортности. Здесь это называлось «держать по чести». На корм Хасану шла отдельная статья из казны, и приставник за каждую полушку отчитывался перед дьяком. Я сам эту роспись когда-то подписывал, глазам не веря. Сиделец обходился Москве дороже иного десятника. Впрочем, дорогой товар и хранят бережно.
У дверей нижнего яруса стояли двое моих дружинников. В порубе, где сидели тати, вела службу тюремная стража. Но Хасан, как я уже сказал, был необычным пленником. Мои узнали меня, вытянулись, один потянул на себя дверь. Изнутри вышел приставник (старший тюремщик) с явным запахом перегара. На поясе у него висело железное кольцо с ключами и брякало при каждом шаге.
— Как ведёт себя Хасан? — спросил я.
Приставник сперва поклонился, потом уже открыл рот.
— Смирно, боярин. Только телом себя изводит. С утра от пола отжимается, счёт ведёт по-своему, по-басурмански. Отдышится и по новой. Здоровый, как бык, прости Господи.
— Ясно, веди.
Внутри было тепло, печь тут топили довольно-таки неплохо. От холода уж точно не помрёт.
Клеть Хасану досталась в нижнем ярусе, за дубовой дверью на железном засове. Приставник отворил, и я шагнул через порог. Окошко под потолком, решётка в палец толщиной. Лежанка на козлах, войлок, поверх два одеяла доброй шерсти. В углу ведро под нужду, с крышкой. Чисто, даже пол метён.
А посреди этого хозяйства отжимался от пола Хасан.
Голый по пояс. Рубаху, судя по всему, он берёг, чтобы не пропахла потом, и хозяйственность эту я оценил.
— «Опасен», — пронеслась у меня мысль.
Четыре года клети, а он жмёт от пола так, что иному моему новику стало бы стыдно.
— Давно не виделись, Хасан, — сказал я, проходя внутрь.
Вот теперь он дёрнулся. Сбился со счёта, глянул на меня снизу, ухмыльнулся и дожал ещё три раза.
— Вот уж кого не ожидал увидеть у себя в гостях, так это тебя, — он поднялся на ноги одним быстрым движением.
Я сделал знак приставнику. Тот вышел и притворил дверь, а засов, я отметил, задвигать не стал.
— Зачем пожаловал? — спросил Хасан.
— Поговорить, — ответил я.
— Хм. Четыре года тебе было неинтересно со мной разговаривать, а тут пришёл и…
— Хватит ёрничать, — повысив голос, перебил я. — Или… — я выдержал паузу, — мне уйти? И ты так и не узнаешь, зачем я приходил.
— Хах, — усмехнулся Хасан. — Чтобы потом меня любопытство до утра грызло? А ты хитёр, сурский палач.
— А ты-то откуда про это прозвище слышал?
— Так от сторожей. Считай, все новости от них и получаю.
— Ясно.
Несколько секунд я его рассматривал. Тело тренированное, но исхудавшее.
Но всё же он не сломался. Слабые духом себя в форме не держат, и рубаху им беречь незачем. Этот чего-то ждал и готовился, может, сам не зная к чему. Первый мой вопрос, кто передо мной, волк или падаль, был закрыт.
— Скажи, Хасан, — начал я, — а почему Муртаза и Шейх-Ахмед не пошли с отцом в поход?
Он помолчал. Взгляд из насмешливого стал внимательным.
— Странный вопрос, но я отвечу. Отец собирался выбрать, кому передать ханство, когда Всевышний его заберёт. И выбор был между мной и Сайидом.
—
