не было.
— Замуж тебя выдать хочу. Вот и решил товар лицом показать.
— Очень смешно, — фыркнула сестра, но глаза у неё смеялись. Она каким-то образом раскусила, что я шучу.
На кремлёвской площади подготовка шла полным ходом. Стояли возки и заводные кони, псари сдерживали собак. Пёстрая литовская свита держалась своим табуном, все при саблях. Стоило нам въехать на площадь, как Иву окликнул Ильдар. Они с Иваном стояли у коновязи, оба одеты по-походному. Сестра обернулась на меня. Я кивнул, мол, иди уже, и её как ветром сдуло.
Наконец показалась Мария Борисовна.
Она шла через площадь в охотничьем наряде, в коротком опашне с меховой оторочкой, и рядом с ней, в полушаге, шёл Олелькович. Что-то ей говорил, учтиво склоняясь, и она слушала со светской полуулыбкой. Под рёбрами у меня знакомо кольнуло.
Мария Борисовна направилась в мою сторону. Я спрыгнул с Барса и поклонился.
— Всё готово, Дмитрий Григорьевич? — спросила она.
— Да, Великая княгиня.
— Тогда отправляемся.
Глава 14
Ехали мы к сельцу Остров, в старые великокняжеские угодья.
Стоит оно на Москве-реке, вёрст пятнадцать вниз по течению от города. Сельцо княжье с незапамятных времён, и лес при нём был объявлен засечной чертой (то есть заповедным). Рубить лес там было запрещено, за самовольную порубку наказывали быстро и больно. Косуля в островских лесах расплодилась сверх всякой меры, секачи же до того осмелели, что по ночам повадились к деревенским гумнам, и старосты слали княжьему ловчему слёзные жалобы. Облавы здесь устраивали ещё при прежних князьях.
(От авторов: сельцо Остров под Москвой, место вполне историческое. Оно упоминается ещё в духовной грамоте Ивана Калиты, а век-другой спустя станет любимой охотничьей резиденцией московских государей. Так что герои наши едут дорогой, проторенной задолго до них.)
С погодой нам повезло. Бабье лето стояло вторую неделю. Дожди отгремели, землю вытянуло досуха, и копыта стучали по тракту без чавканья. Дня два такая благодать продержится, а больше нам и не требовалось.
Порядок в колонне был вполне обычный. Впереди дозорный десяток. За ним Мария Борисовна с Олельковичем и литовской свитой. Следом мы с Ивой и моими дружинниками, а хвост тянули возки: слуги, псари, съестной припас. Собак везли в плетёных коробах, чтобы не сбили лапы до угодий.
Ива первые полчаса молчала. Её я впервые взял на столь высокосветское мероприятие. И ей всё было интересно.
А я тем временем занимался своим делом. Смотрел на жениха.
И честно, пока литовец меня не радовал. В том смысле, что придраться было не к чему. В седле держался хорошо, свиту не дёргал, голоса не повышал. На развилке у брода о чём-то спросил своего возницу и выслушал ответ до конца, не перебивая. Мелочь, скажете. А я давно заметил, что спесивая знать, с возчиками не разговаривает. Но этот был другим.
На выезде из города, у последних дворов, нас ждали.
Полсотни конных стояли, а впереди на гнедом жеребце сидел Алексей Шуйский. Завидев голову колонны, он сорвал с себя шапку и замахал ею сажен за сто. Я усмехнулся. Воевода, без пяти минут отец семейства… а радуется, как отрок на ярмарке.
Первым делом Алексей направил коня к Марии Борисовне. Она ехала верхом, в женском седле, боком, и держалась в нём довольно ловко. Алексей поклонился, после чего произнёс.
— Благодарю за честь, Великая княгиня. Роду Шуйских приглашение на государеву охоту дорогого стоит.
— Рада видеть тебя, Алексей Васильевич, — милостиво кивнула она. — Пусть нынче сопутствует тебе удача.
Затем настал черёд литовца. Они с Алексеем обменялись поклонами. Оба с уважением и без холода. Первым заговорил Олелькович.
— Василия Фёдоровича сын? — он чуть склонил голову. — Об отце твоём и у нас в Вильне добрая память живёт. Старики наши сказывали с воеводой Шуйским можно было грамот не писать. Его слова хватало.
— Благодарю на добром слове, князь, — Алексей наклонил голову, и по тому, как разошлись его плечи, было видно — слова легли точно куда надо.
Наконец Алексей добрался до меня. Подъехал, стиснул руку так, что пальцы слиплись, и тут разглядел мою спутницу…
— Ивушка? — присвистнул он. — Ты ж на дрожжах растёшь! Какая красавица! Небось от женихов отбоя нет?
— Здравствуй, Алексей Васильевич, — Ива заулыбалась и порозовела.
Пока сестру не довели до цвета спелой вишни, я перевёл разговор.
— Как сам? Как Ксения поживает?
— Твоими молитвами, — отозвался он мгновенно. — Инна твоя на днях была, смотрела её. Говорит, четвёртый месяц идёт как надо, дитё сидит крепко.
— Знаю, — кивнул я. — Инна мне докладывает.
— Ну, вот и славно, — он захохотал. Было видно, что он был рад выбраться развеяться.
Свадьбу их Москва поминала до сих пор. Три дня гуляли, и пролетели эти три дня как один. Алексей расстарался на совесть. Столы не пустели, мёд не кончался, гусляры сменяли скоморохов, а на третий день молодые сами вышли к простому люду с угощением.
Айсылу перед венчанием крестили, и дочь мурзы Кара-Булата стала Ксенией. Тихая с виду, но только с виду, а сама оказалась с характером, как у степной кошки.
Я тогда сидел на пиру, смотрел, как Алексей держит жену за руку при всех гостях, и ловил себя на простой мысли. Года полтора назад этого человека было не узнать. Ходил тенью, разговаривал через губу, а ответы на все вопросы искал на дне кувшина. На собственной же свадьбе лицо у него светилось так, что хоть лучину от него зажигай.
Теперь Инна раз в неделю ездила на подворье Шуйских смотреть будущую мать. Знал я об этом не из праздного любопытства. Друзей у меня наперечёт, и за их домами я приглядываю, как за своим.
— Слушай… — Алексей придвинул коня вплотную и понизил голос. — Когда срок подойдёт… ты же рядом будешь?
— Буду, конечно, — тут же ответил я. — И я, и Инна. Роды примем честь по чести, не переживай.
Он громко выдохнул.
— Веришь, нет… никогда бы не подумал, что снова почую вкус жизни. Думал, выгорело во мне всё… а оно вон как обернулось.
— А помнишь, что я тебе говорил, когда мы на Казань шли?
— Помню, — он покивал. — Женись, говорил. Наполни свой дом радостью… Только я это тогда головой понял. А сердцем принял
