совсем недавно. Сам понимаешь, Дмитрий, это две большие разницы.
— Да, — согласился я и посмотрел ему в глаза. — Я рад, что так сложилась судьба. Вернее… — я поймал себя на слове и поправился. — Нет, не судьба. Я рад, что ты взялся за ум. Честно, рад.
— Жаль только, отец с матерью этого не видят, — тихо сказал он.
Я показал глазами вверх.
— Оттуда, Алексей, видно всё. И поверь мне, они гордятся.
Он сгрёб меня за плечо и тряхнул. Ему пришлись по душе мои слова.
— Дай Бог. — И тут же, без всякого перехода, заговорщицким шёпотом: — Слушай, а давай вечером выпьем? У костра?
— Я тебя минуту назад за ум хвалил, а ты тут же…
— Да я ж в меру! — замахал он рукой. — Ты просто мою Ксюшу не знаешь. С виду тихая, скромная, а нрав татарский при крещении никуда не делся. Как начнёт по-своему лаять — я, вот те крест, готов под стол лезть. И ведь ни слова не понимаю, а страшно.
— И как же она тебя на охоту отпустила?
— А вот! — Алексей торжествующе поднял палец. — Сама и отпустила. Узнала, что ты едешь, и говорит, мол, с ним — можно. Ежели, говорит, удумаешь лишнего, он тебе по морде двинет и стесняться не станет.
Я поперхнулся.
— Откуда она такое взяла?
— А что, — прищурился Алексей, — не двинешь?
Я прищурился.
— Двину, наверное, если сильно попросишь.
— Вот! — просиял он. — Стало быть, вечером хряпнем. Под твоим приглядом, всё чинно.
— А полсотни ты зачем приволок? — я кивнул на его строй. — На косуль-то?
— Для солидности, — без запинки ответил Алексей. — Литовец вон со свитой, княгиня со стражей. Ты тоже своих притащил. А Шуйские, по-твоему, вдвоём с конюхом должны ехать? Заодно и люди разомнутся. Засиделись за лето.
Я обернулся к сестре… и упёрся взглядом в пустое место. Ветер уже мелькал далеко впереди, у литовской свиты, где ехали Иван с Ильдаром. Когда она успела улизнуть, я не заметил. Даже копыт не услышал.
— Цветёт девка, — Алексей проследил за моим взглядом.
— Цветёт, — согласился я. — Теперь за ней глаз да глаз нужен.
— Так чего ты её дома не посадишь? Сам же с дружиной гоняешь, из лука палить выучил, ножи метать. Женихи слетятся, а у невесты в приданом тул со стрелами.
— Не сыпь соль на рану, — отмахнулся я. — А что до приданного, то я на что?
Алексей сделал вид, что не услышал последнего вопроса.
— Не понимаю я тебя. Давно бы сговорил в хороший род, и вся недолга.
— Неволить не хочу. Пусть сама дозреет.
Алексей почесал бороду, и в глазах его зажёгся огонёк.
— Слушай, а сведи-ка её с моей Ксенией! Она ведь тоже с луком выросла, Кара-Булат её с седла стрелять учил. Нрав, как и у твоей сестры… чистая валькирия. И годами они рядом, два года разницы всего. Глядишь, подружатся. Твоя на мою поглядит, на дом её, на живот… и сама про замужество задумается.
— Хм… — я прикинул и кивнул. — А знаешь, мысль дельная. Общие темы у них найдутся. Луки, кони, ножи, сабли… всё, что положено порядочным девицам.
Когда говорил про оружие, не смог сдержать ехидной усмешки. И Алексей быстро стал серьёзным.
— Да, ты прав, может получиться обратная история. Моя твоей наслушается, родит и заявит, что теперь со мной в походы пойдёт. Чем, дескать, я хуже? Вон, мол, Ива сама с дружиной ездит. Моя и заведёт себе тул со стрелами, и здравствуйте.
Мы поглядели друг на друга, представили каждый своё и грохнули в два голоса на всю дорогу, что на нас оглянулись все, кто ехал в колонне.
Примерно через час нас нагнал Богдан.
Вылетел из-за перелеска с двумя всадниками, осадил коня и доложил.
— Готово, Дмитрий Григорьевич. Стан у Острова стоит, шатры подняты, костры сложены, коновязи вкопаны, обоз разобран. Загонщики с собаками на местах с рассвета, старшим над ними княжий ловчий. По перелескам дозоры. Чужих не видали.
— Добро, — кивнул я. — Держись при мне.
Я тронул Барса и пошёл вдоль колонны к голове.
Мария Борисовна всю дорогу о чём-то беседовала с Олельковичем. Слов я не разбирал, но лицо её говорило само за себя — беседой княгиня довольна. Литовец рассказывал, она слушала, изредка отвечала и улыбалась.
— Великая княгиня, всё готово, загонщики ждут сигнала.
Она повернулась к литовцу.
— Что скажешь, князь? Начнём?
— Отчего же не начать, — улыбнулся Олелькович. — Добудем мяса к столу, а слуги тем часом стан доладят.
— Тогда начинайте, Дмитрий Григорьевич, — кивнула мне Мария Борисовна.
До угодий оставалось всего ничего, и вскоре колонна втянулась на широкую опушку. Стан Богдан поставил с умом. Шатёр княгини возвели на сухом взгорке, литовские в ряд напротив, людские палатки поодаль, за ними коновязи и костровища. Слуги уже сновали между возков, над опушкой стелился дым. Мария Борисовна с Олельковичем спешились размять ноги, свита рассыпалась по стану.
А я подозвал Богдана, и он тут же стал обрисовывать наши действия.
Облаву ставили по всем правилам, как её ставили деды и прадеды. Полсотни загонщиков понагнали из окрестных деревень, при них мои люди, охватывают лес от речного оврага. По сигналу цепь трогается в нашу сторону, с трещотками и криком во всю глотку. Перед цепью спускают собак, и зверь от этого гвалта бежит туда, куда ему заботливо оставили выход, а именно на линию стрелков вдоль опушки. У стрелка в облаве забота одна. Стоять на своём месте и не пускать стрелу вдоль линии, чтобы не задеть соседей.
Деревенские мужики на загон шли охотно. Платили им из казны по копейке на брата, а работа шумная, весёлая и по здешним меркам безопасная. Если, конечно, не зевать, когда мимо ломится секач.
— Великую княгиню со свитой ставим на большой поляне, — докладывал Богдан. — Место чистое, обзор хороший, зверь туда выходит охотно. При ней Воислав с двумя десятками и Алексей Васильевич со своими людьми. И… — он замялся, — Ива Григорьевна туда же напросилась. Сказала, что хочет посмотреть, как литовский князь с луком обращается.
— «Врёт и не краснеет, — подумал я про сестру. — По-любому напросилась, чтобы брат над душой
