что Мур Цивилизованный должен был понимать с самого начала: когда они увидятся в следующий раз, она состарится примерно на два дня, а ему будет уже почти двадцать девять. Для Круга время неподвижно, а цена бренного бытия – старение. Деньги могли купить ей самое желанное из всех нарциссических излишеств – холодный сон.
И даже у стокгольмской снежинки было больше шансов уцелеть в Конго, чем у него – поговорить с ней, обменяться чем-то бо`льшим, нежели пара бессвязных фраз, а уж тем более – уговорить ее выйти из морозильного клуба. (А между тем лауреат премии Сетмана Уэйн Ангер уже приближался, чтобы увести ее, с выражением профессионального гольфиста, намеренного преподать урок.)
– Привет, Леота. Простите, мистер Э-э.
Мур Примитивный оскалился и огрел его дубиной; Мур Цивилизованный уступил одну из самых недосягаемых женщин на свете богу Круга.
Она улыбалась. Он улыбался. Они скрылись.
Всю кругосветную дорогу до Сан-Франциско, сидя в баре стратокрузера в лето двухтысячное от Рождества Христова – если по цифрам: два, ноль, ноль, ноль, – Мур чувствовал, что связь времен распалась.
* * *
Прошло два дня, прежде чем он решил, как с этим быть.
Он спросил себя (на балконе-блистере своего номера в Сотне Башен комплекса «Хилтон-Фриско»): «Действительно ли это та девушка, на которой я хочу жениться?»
Он ответил себе (попеременно глядя на капилляры трафика под носками своих туфель и на Залив): «Да».
«Почему?» – поинтересовался он.
«Потому что она прекрасна, – ответил он, – а будущее великолепно. Я хочу, чтобы она была моей прекрасной женой в этом великолепном будущем».
Так он и решил войти в Круг.
Мур понимал, что ставит перед собой непростую задачу. Во-первых, ему нужны были деньги, много денег – зеленые акры президентов, которые требовалось правильно посеять в правильных местах. Вторым требованием была слава, признание. К несчастью, мир был полон инженеров-электриков, напевавших себе под нос всю двадцатичетырехчасовую рабочую неделю, возившихся с персональными проектами – компетентных, умелых, даже вдохновенных, – которые всем этим не обладали. Поэтому он понимал, что будет нелегко.
Он погрузился в исследования с непревзойденной целеустремленностью: сорок, шестьдесят, восемьдесят часов в неделю он проводил, читая, проектируя, слушая записи курсов по предметам, в которых никогда не нуждался. Он забросил отдых.
В мае, получив приглашение, Мур уставился на оттиск (а не факс-копию) на пергаменте (а не бумаге для заметок) осоловелым взглядом. На счету у него было уже девять патентов, и еще три рассматривались. Один он продал, и сейчас вел с «Аква-Майнинг» переговоры насчет технологии очищения воды, на которую, как ему казалось, наткнулся случайно. Деньги у него будут, решил Мур, если он не сбавит оборотов.
А может, даже и слава. Это теперь зависело главным образом от его очистительной технологии и того, как он обойдется с деньгами. Леота (в девичестве Лорелея) таилась под страницами его формул, возводилась в куб браковскими линиями в его блокноте для набросков; она горела, пока он спал, спала, пока он горел.
В июне он решил, что ему нужен отпуск.
– Помощник начальника отдела Мур, – сказал он своему лицу в зеркале робопарикмахерской (его похвальное отношение к работе уже принесло ему повышение в отделе запорной арматуры корпорации «Напорные агрегаты»), – вам следует подтянуть французский и поупражняться в танцах.
Руки парикмахера прикосновениями убирали рыжую щетину с его лица и срезали космы над ушами. Глядевшие на него усталые глаза соглашались, синея; они устали изучать абстракции.
Однако активный отдых оказался по-своему таким же утомительным, как работа. Он и впрямь подкачал себе мышцы, невесомо скача по батутной комнате Третьего спутника Ассоциации молодых христиан; его танцевальные движения стали грациознее после того, как он покружился с сотней роботов и десятью десятками женщин; он прошел ускоренный берлицевский медикаментозный курс французского (отказавшись от более быстрого обучения методом электроцеребральной стимуляции из-за слухов о трансференции, которая могла замедлить его рефлексы позднее этим летом); и ему казалось, что он начинает лучше звучать – он нанял речетренера и начинял подушку (и, хотелось надеяться, голову) пьесами эпохи Реставрации, когда ложился спать (в последнее время, как правило, раз в три дня) – так что с приближением дня Fête Мур понемногу стал чувствовать себя придворным (усталым) времен Ренессанса.
Глядя на Мура Цивилизованного в зеркало парикмахера, Мур Примитивный гадал, как долго проживет это чувство.
За два дня до Версаля он добился ровного загара и решил, что на этот раз скажет Леоте:
«Я люблю тебя»? (Вот уж нет!)
«Ты сойдешь с холодной карусели?» (Не-а.)
«Если я присоединюсь к Кругу, ты присоединишься ко мне?» (Это казалось ему наилучшим вариантом.)
Итак, их третья встреча должна была произойти на иных условиях. Никаких больше засад на пустошах прозаического. Охотник намеревался войти в лес.
– Вперед! – усмехнулся Мур в парикмахере. – И excelsior!
* * *
На ней был бледно-голубой корсаж из орхидей-мутантов. Вращающийся купол дворца раскручивал поющие знаки зодиака, а полы флуоресцировали ведьминскими кострами. Мура изводило неприятное ощущение, что чертовы цветы растут прямо на ней, над левой грудью, словно экзотический паразит; и он противился их вторжению с провинциальным собственничеством, которое, он знал, было совершенно не в духе Ренессанса. И все же…
– Добрый вечер. Как растут твои цветочки?
– Медленно и капризно, – ответила она, потягивая что-то зеленое через длинную соломинку, – но все же цепляются за жизнь.
– С понятной страстью, – заметил он и взял Леоту за руку, которую она не отдернула. – Скажи мне, Ева Микропросопуса – куда ты направляешься?
Интерес промелькнул на ее лице и задержался в глазах.
– Твой французский стал лучше, Адам… Кадмон?.. – отметила она. – Я направляюсь вперед. А ты?
– Туда же.
– Я в этом сомневаюсь… к сожалению.
– Сомневайся сколько хочешь, но наши потоки уже параллельны.
– Что это – метафора, позаимствованная у какого-то прославленного инженера-конструктора?
– Вот увидишь, я еще сконструирую ложе для холодного сна, – пообещал он.
Глаза Леоты просветили его насквозь рентгеновскими лучами, согрев кости.
– Я знала, что у тебя что-то на уме. Если ты серьезен…
– Нам, падшим духам, приходится держаться вместе здесь, в Малхут… я серьезен. – Он откашлялся, говоря глазами. – Давай встанем так, словно танцуем. Я вижу Ангера; он видит нас, а ты мне нужна.
– Хорошо.
Она отставила стакан на парящий поднос и вышла вместе с ним на танцплощадку, под кружащий зодиак, оставив члена Круга Ангера глядеть на лабиринт плоти. Мур рассмеялся, увидев его замешательство.
– На бескостюмной вечеринке сложнее узнавать лица.
Она улыбнулась.
– Знаешь, а ты танцуешь иначе, чем прошлой ночью.
– Знаю. Послушай, как мне добыть персональный айсберг и ключ к Шлераффенлянду? Я решил, что это может быть забавно. Я знаю, что дело не
