с небес и переименовали в Сатану. После поражения
Наполеон Бонапарт был изгнан на остров Эльба, где ему дозволили править 12 тысячами местных жителей и сохранить титул императора.
Меч Пруста отсылает к комментарию о вдохновении из письма Марселя Пруста князю Антону (Антуану) Бибеску (1902): «…Сотни персонажей романов, тысячи идей умоляют меня овеществить их, подобно теням, которые просят Улисса в „Одиссее“ дать им напиться крови, вернуть их к жизни, – и герой разгоняет их мечом».
Сердце – кладбище
Рабочее название – «Круг Празднеств».Fantastic, март 1964 г.
Они танцевали,
…на празднестве века, празднестве тысячелетия и Празднестве Празднеств,
…буквально и с точки зрения календаря,
…и ему хотелось сокрушить ее, разорвать ее на части…
Мур не замечал павильона, по которому они двигались, и не удостаивал взгляда безликие тени, скользившие вокруг. Он не обращал особого внимания на плавающие шары разноцветного света, что следовали за ними сверху и позади.
Он ощущал все это, но не чуял никакой дикости в том вечнозеленом реликте Рождества, что вращался на своем ярком пьедестале в центре зала – сбрасывая пропитанные огнеупорным составом иглы и традиции спустя шесть дней после праздника.
Все это Мур абстрагировал и отбросил, вдохнул и сдал в архив…
Еще несколько мгновений – и наступит двухтысячный.
Леота (в девичестве Лилит) дрожащей стрелой лежала на луке его руки, пока им не завладевало желание сломать ее или отправить в полет (он не знал, куда), сокрушить ее, чтобы она обмякла, прогнать это самадхи, или миопию, или что это такое было, из ее серо-зеленых глаз. И примерно в этот момент, каждый раз, она прижималась к нему и шептала что-то на ухо, что-то на французском языке, которого он пока что не знал. Но она повторяла его неумелые движения так идеально, что подозрение, будто она способна читать его мысли с помощью чистой кинестезии, было вполне оправданным.
Все делалось только хуже всякий раз, когда ее дыхание заковывало его шею в ошейник влажного тепла, которое распространялось под пиджак подобно незримой инфекции. Тогда он бормотал: «C’est vrai», или «Черт», или и то и другое сразу, и пытался сокрушить ее подвенечную белизну (укрытую черной паутиной), и она вновь становилась стрелой. Но она танцевала с ним, и это было заметным шагом вперед по сравнению с его прошлым годом / ее вчерашним днем.
Был уже почти двухтысячный.
Вот…
Музыка распалась и вновь срослась, когда шары вспыхнули дневным светом. С дружбой прежних дней, напомнили ему, не шутят.
Мур едва не усмехнулся, но мгновением позже свет погас, и он отвлекся.
Голос, раздавшийся рядом с ним, рядом со всеми, объявил:
– Двухтысячный наступил. С Новым годом!
Он сокрушил ее.
Всем было наплевать на Таймс-сквер. Толпы на площади смотрели трансляцию Празднества на сооруженном наспех экране размером с футбольное поле. Даже сейчас зрителей развлекали снятыми в черном свете крупными планами парочек на танцполе. Быть может, в этот самый момент, подумал Мур, они двое стали героями забавной сценки, показанной переполненной чашке Петри по ту сторону океана. Это было вполне вероятно, учитывая, с кем он танцевал.
Но его не заботило, что над ним могут смеяться. Он зашел слишком далеко, чтобы это его заботило.
– Я люблю тебя, – неслышно сказал Мур. (Он представил, что ответили ему тем же, и почувствовал себя чуть счастливее.) Потом снова вспыхнули огоньки светлячков, и дружба прежних дней осталась в памяти. Над парами закружила метель из осколков сотен разбитых радуг; медленно тающие спиральки конфетти парили между огоньков и растворялись, опускаясь на танцоров; мохнатые проекции китайских воздушных змеев-драконов плыли над головами, усмехаясь посреди бури.
Они продолжили танец, и он задал ей тот же самый вопрос, что и год назад:
– Разве мы не можем остаться наедине, где-нибудь, хоть на мгновение?
Она подавила зевок.
– Нет, мне скучно. Я уйду через полчаса.
Бывают голоса гортанные и богатые, ее был – полная глотка роскоши. Буквально золотое горло – в точности по иссохшей метафоре.
– Так проведем это время за разговором – в одной из тех маленьких обеденных комнат.
– Спасибо, но я не хочу есть. Меня должны видеть следующие полчаса.
Мур Примитивный, большую часть жизни дремавший глубоко в мозгу Мура Цивилизованного, с рычанием вскочил на четвереньки. Но Мур Цивилизованный надел на него намордник, потому что не хотел все испортить.
– Когда я снова смогу тебя увидеть? – мрачно спросил он.
– Быть может, в День взятия Бастилии, – прошептала она. – На Liberté, Egalité, Fraternité Fête Nue…
– Где?
– В куполе Нового Версаля, в девять. Если нужно приглашение, я позабочусь, чтобы тебе его прислали…
– Да, я бы хотел.
(«Она заставила тебя просить», – насмехался Мур Примитивный.)
– Хорошо, ты получишь его в мае.
– Неужели и теперь ты не уделишь мне день-другой?
Она покачала головой, бело-голубые кудри обожгли его лицо.
– Время слишком дорого, – прошептала она с напускным камелиевым пафосом, – а дням Празднеств нет конца. Ты просишь меня отрезать от своей жизни годы и отдать их тебе.
– Это так.
– Ты просишь слишком многого, – улыбнулась она.
В этот миг ему захотелось проклясть ее и уйти, но еще больше он хотел остаться с ней. Ему было двадцать семь – возраст, которого Мур не одобрял в принципе, – и он провел весь 1999 год, желая ее. Два года назад он решил влюбиться и жениться – потому что наконец-то мог позволить себе это сделать, не меняя свой уровень жизни. За неимением женщины, в которой сочетались бы лучшие качества Афродиты и цифрового компьютера, он провел целый год на сафари, идя по следам своей суженой.
* * *
Приглашение на «Кругосветный Новый год у Бледсо» – который преследовал старый год по всей планете, вытесняя его за линию перемены дат, а потом и прочь с Земли, туда, куда уходят старые годы, – стоило ему месячной зарплаты, зато позволило впервые вживую увидеть Леоту Матильду Мейсон, королеву Спящих. Позабыв о цифровых компьютерах, Мур немедленно решил влюбиться в нее. Во многих отношениях он был старомоден.
Мур проговорил с ней ровно девяносто семь секунд, первые двадцать из которых были арктическими. Но он сообразил, что она существует ради восхищения, и настойчиво восхищался ею. В конце концов она согласилась, чтобы ее увидели танцующей с ним на Празднестве тысячелетия в Стокгольме.
Следующий год Мур провел, предвкушая, как соблазнит ее вернуться к разумному и человеческому образу жизни. А теперь в самом прекрасном городе на свете она сообщила ему, что ей скучно и она вот-вот уйдет вздремнуть до Дня взятия Бастилии. И тогда Мур Примитивный осознал то,
