внимания, узнай кто, что я приперся на работу чуть свет только ради того, чтобы полюбоваться на ее обнаженное мертвое тело. Это даже для меня самого выглядело странно. Утро сгладило все острые углы моего вчерашнего восприятия мира и заставило смотреть на вещи со всем возможным в данной ситуации скепсисом. Если вчера я еще не знал, верить ли мне собственным глазам и ощущениям, то сегодня весь тот бред, что со мной творился в последние сутки, казался мне именно что бредом чистой воды. Я был почти уверен в том, что увижу покойницу и выдохну с облегчением, не обнаружив на ней искомой россыпи родинок.
На часах было начало восьмого — лучшее время для исполнения задуманного. Врачи-патологоанатомы на службу еще не пришли, в морге дежурил лишь средний медперсонал. С этими ребятами договориться всегда проще. Вопросов они, как правило, не задают — мало ли какой доктор чего для посмертного эпикриза не углядел на своем покойнике. А даже если и спросят, у меня была железная, а главное, правдивая отмазка — вчера, мол, во время реанимационных мероприятий мы забыли снять с пациентки украшение. Вот, зашел перед работой посмотреть на последствия. Причем интересуюсь не для себя, а по поручению того, кто реанимировал. Сильно я сомневался, что санитар из морга решится проверять мою версию, а даже если и позвонит в отделение реанимации, то Зубков обязательно все подтвердит. Он же про цепочку на шее покойницы был в курсе, стало быть, все в рамках придуманной мной легенды. Ну и если след от цепочки на шее будет слишком уж в глаза бросаться, можно будет попросить подмазать его гримом, чтобы у родственников лишних вопросов не возникло.
Открыли мне лишь на четвертом звонке, я даже замерзнуть успел.
— Чего тебе? — послышался заспанный голос дежурного санитара.
Я сбивчиво объяснил цель своего визита. Заспанный сотрудник морга пристально посмотрел на меня через узкую дверную щель, стараясь, видимо, припомнить мое лицо, но после все же пропустил в темный и довольно тесный коридор старенького здания. Заперев за мной входную дверь и показывая, куда идти, он поинтересовался:
— А чего вам всем до этой бабки?
— В каком смысле «вам»? — не понял я вопроса.
— Да вчера с этой Семеновой все бегали, сегодня чуть свет уже ты приперся, — объяснил мне санитар. — Знаменитая бабка какая-то, что ли? Так смотрю — не припомню. Актриса?
— Ну, да, — задумчиво ответил я, пытаясь сформулировать свой следующий вопрос наилучшим образом, — в некотором плане культовый персонаж. А кто, прости, вчера ею интересовался?
— Да все, — санитар отпер помещение холодильника и пропустил меня внутрь. — Косяк был с Зубковым, а до них зав паллиативкой приходил с какими-то женщинами. Они что-то не поделили, как мне показалось. После заходил главврач со всеми замами, долго трепались за закрытыми дверьми с нашим заведующим. Подозреваю, все о той же бабке речь шла.
— Что ж они не поделили? — удивился я новостям. Что тут вообще можно не поделить? Схема-то отработанная. Помирает человек, попадает в морг, там его либо вскрывают, либо просто держат до выдачи. Потом труп готовят, если надо, прихорашивают или бальзамируют, затем оформляют все необходимые бумаги и выдают тело родственникам или же фирме ритуальных услуг.
— Да кто их знает? Они сперва попросили их наедине с покойницей оставить. Настоятельно так просили, — и санитар показал пальцами жест, на всех языках мира означающий получение некой денежной суммы, — а после почему-то возмущаться стали. Сути я не уловил, но кажется, они были недовольны тем, что их родственницу как-то не так откачивали. Мол, при ней что-то было, а сейчас уже нет.
— Это про украшение, что ли? — с каждым новым словом санитара я все больше запутывался.
— Да хрен его знает, — протянул мужчина и указал мне на нужную камеру. — Вот тут она лежит. Все драгметаллы мы с нее сняли, разумеется, описали и родне выдали.
— Шрамы были?
— На шее небольшой ожог. Мы его сразу замазали, так что, думаю, они не поэтому возмущались.
— Старые тетки были?
Санитар пожал плечами.
— Да одна вроде молодая, нам ровесница, а вторая, — он закатил глаза и, зевая, ответил, — да, вторая уже не первой свежести была.
— А как выглядели?
Я не из праздности интересовался. Что-то мне подсказывало, что если эта парочка в больнице ходит, лучше бы мне с ними не пересекаться.
— А вот это не скажу, день тяжелый вчера был.
Я кивнул: мол, понимаю. Даже жест изобразил, красноречиво намекая на вечернее алкогольное возлияние санитара, но тот уверенно отмахнулся от гнилого намека:
— Это не, мы тут такого себе не позволяем!
«Ага, как же, не позволяют они…»
— Не, — уверенно покачал головой санитар, — никак их внешность не припомню. Одеты были странно, в старье какое-то. Или как это у них там называется — винтаж, во! А лица… — он опять сосредоточенно нахмурился, — нет, вообще ничего не помню. Хотя их тут за день столько ходит, что каждого не упомнишь.
«Две странно одетые тетки. Внучка и правнучка, должно быть, — пронеслось у меня в голове. — Как их там звали-то в видении? Старые какие-то имена были, немодные».
Я поднатужился, но так и не вспомнил, о ком меня дух покойницы предупреждал. Мозг упрямо отнекивался от реальности тех видений, а посему не удосужился сохранить столь важную информацию.
— Ладно, показывай уже покойницу.
Санитар отпер небольшой квадратный лючок и одним резким, отточенным годами работы движением выдернул из камеры лежак с покойником. Тело лежало под белой простыней.
— Давай, смотри, что там тебе надо, и проваливай. Мне к открытию готовиться пора, — бросил он мне, отходя к выходу.
— Стоять! — мой похолодевший голос заставил парня замереть в проходе.
— Ну, что еще? Сам, что ли, не справишься?
— Это что вообще такое?
Санитар не понял с первого раза и переспросил, пытаясь прямо от двери заглянуть мне за плечо и увидеть то, что вижу я:
— Ты о чем?
— А ты (непечатно) сам посмотри!
Мужчина медленно подошел ко мне, явно не понимая, что стряслось, и замер в шаге от меня. Я держал на весу край белой простыни и смотрел на огромную выпотрошенную и опаленную свиную тушу.
— Эмм… — проблеял санитар, — а где бабуля?
Огромная голова хряка с
