торговце Хеддерихе! Как, должно быть, было бы приятно вновь сбросить эту жирную свинью в канаву.
– А мне жаль этих мальчиков, – проговорил гость, расхаживая взад и вперед. – Нам, старикам, уже все равно, мы свой позор унесем с собой в могилу. Но что получится из этой молодой поросли? Где им заслужить рыцарские шпоры? Турниры почти не проводятся, достойных схваток больше нет, если только ты не хочешь положить жизнь за курфюрста или пойти воевать против турок. Где молодые смогут понять, что они свободны, что в их жилах течет благородная кровь?! Нам даже не дают с ними должным образом поговорить, передать им наши устои! Наступает эпоха расцвета трусости, героями становятся недостойные, и все это теперь называют справедливостью и праведностью… Кстати, куда, говорите, направился торговец Хеддерих?
– В Бранденбург, – быстро ответил Ханс Йохем. – У него были две старые лошади, но по песку они не смогут передвигаться быстро.
– Послушайте только этого жеребенка! Мне кажется, что он не прочь вырваться на ночной простор из тесного стойла, – рассмеялся Петер Мельхиор.
– Что ты на меня уставился? – спросил его гость.
– Я просто хотел сказать, господин фон Линденберг…
– Тише! Давай лишний раз обойдемся без имен.
– Попробуем, а? Будет весело. Только бы юноши не выбились из сил.
Рыцарь взглянул на своих молодых родственников:
– Вы когда‑нибудь выезжали на подобные дела?
В ответ те лишь молча понурились. Гость подошел к окну и выглянул наружу:
– Воздух свеж, как в мае…
А Петер Мельхиор тихонько проговорил:
– Я знаю дорогу до Бранденбурга…
Фон Линденберг снова сел и откинулся на спинку кресла.
– Это деяние не в моем стиле, но, черт возьми, у меня звенит в ушах и пальцы покалывает от нетерпения.
– Вы не должны упускать такую возможность, – сказал Петер Мельхиор. – К тому же вам нужны деньги, господин фон Линденберг. А этот негодяй остался ненаказанным за свою подлость. Я уже рассказывал вам: Ханс Йохем порвал штаны, испытав при этом огромный стыд. А как стыдно было нашему Хансу Юргену?! Ему пришлось запрягать лошадей и грузить тюки. Тьфу, какой позор, а ведь он – сын Бредова! Я не знаю, о чем думала госпожа Бригитта!
Фон Линденберг быстро поднялся и встряхнулся, словно поправляя стальные доспехи:
– Это будет прекрасное вечернее развлечение.
– Выедем, когда станет совсем темно. Луна садится после полуночи. Можно будет ехать без масок; ни одна кошка не узнает нас, если мы к тому же как следует запахнем плащи. Но если мы промедлим с этой хорошей идеей, наша добыча ускачет, как блоха, которую вы слишком долго держали в пальцах.
– Молодые господа будут сопровождать нас? – спросил рыцарь.
– Конечно! Фрау Бригитта восприняла бы все это весьма благосклонно, если бы смотрела на ситуацию так, как велит обычай. Их кони уже оседланы, а в пути юные господа помогут нам, поскольку в лесу совсем темно.
Господин фон Линденберг, похоже, не считал этот ответ удовлетворительным, поскольку юнкер явно не мог претендовать на роль опекуна молодых людей и решать что‑то за них.
Он встал, подошел к ним и протянул руку. Ханс Йохем тут же пожал ее, глаза его при этом сверкнули.
– А вы? – обратился господин фон Линденберг ко второму воспитаннику фон Бредовых.
Ханс Юрген поднял было руку, но тут же опустил ее и уставился в пол, как только его взгляд встретился с пытливым взглядом высокого гостя, от которого не ускользнуло, что замешательство было вызвано упоминанием имени госпожи Бригитты. Громкий смех юнкера Петера Мельхиора испугал Ханса Юргена меньше, чем насмешливая улыбка рыцаря.
– Конечно, кузина Бригитта не должна ничего знать, – веселился Петер Мельхиор.
– И никто другой, ни сейчас, ни в будущем, – сурово проговорил рыцарь. – Пусть это станет проявлением благочестивой и доброй заботы молодого человека о той, кто его воспитала. Наша хозяйка, вероятно, понимает веселье иначе, чем мы. Тот, у кого нет отца и матери, поступает мудро и правильно, если на каждом шагу сверяется с волей приемных родителей. Но сейчас об этом не может быть и речи, так что, господин фон Бредов, давайте в этот раз мы все просто откажемся от намеченного удовольствия…
– Гром и молния! – вмешался Петер Мельхиор. – Неужели он хочет быть трусом? Или боится проговориться?
– Умоляю вас, не ругайте молодого человека, – возразил ему рыцарь. – Может быть, моя милая кузина пошлет его в монастырь или он станет писцом. Не каждая работа ему подойдет!
Как собравшиеся смотрели друг на друга! Ханс Йохем при этом хмыкнул, а у Ханса Юргена на глаза навернулись слезы. Когда он осознал это, зарделся, как маков цвет. Его грудь так вздымалась, что сначала он не мог произнести ни слова. Лишь спустя некоторое время у него вырвалось:
– Я не собираюсь становиться ни монахом, ни писцом, господин фон Линденберг, и пусть мне придется заплатить за то, что вы считаете правильным, – это будет справедливо! Я – сын своего отца, и, если вы считаете меня достойным, возьмите меня с собой, умоляю вас! Я не посрамлю чести рода!
– Это то, чего я ожидал.
Благородный рыцарь взял молодого человека за руку, а другой хлопнул его по груди. Потом он тихо обсудил что‑то с Петером Мельхиором. Когда тот вместе с Хансом Йохемом ушел, рыцарь и Ханс Юрген остались одни.
– Дорогой фон Бредов, я рад, что сын моего дорогого друга превратился в храброго молодого человека. Думаете, я всерьез считаю, что вы хотите стать монахом или писцом? Не вините меня за то, что я подверг вас испытанию, точно так же как я не виню вас, что поначалу вы высказывали опасения. Это лишь указывает на то, что вы думающий человек. Я рад этому. Вы еще молоды и, сидя в этом болоте, никогда не узнаете мира. Ваша тетушка Бригитта – смелая женщина, хорошая хозяйка, да хранит Господь ее и моего кузена Гётца, но она не годится для воспитания молодых дворян. Позвольте мне позаботиться о вас, чтобы вы смогли увидеть плоды этой заботы.
Грудь Ханса Юргена взволнованно вздымалась.
– Как я уже говорил, – продолжал рыцарь, – перед тем как что‑то совершить, полезно хорошо поразмышлять. Но, если за вас подумают старшие, вы избавите себя от многих неприятностей. Вы, Ханс Юрген, возможно, думаете, что это не совсем так. Мой дорогой юный друг, если бы в мире все шло правильно, так, как полагается по старым заветам, все выглядело бы совсем иначе. Вам бы не осмелились приказать отвести мою лошадь в стойло, ваше мнение всегда бы учитывалось. Но сейчас в мире многое перепуталось, и человек, возвращающий все
