стоял. Хотя нет, ведь твоя мать позвала меня, чтобы я догнал этого торгаша, а потом мне еще пришлось загружать его тюки. Поэтому все и забыли про штаны. Это не твоя вина, Ева. Виноваты Хеддерих и твоя мать. О, Ева, я не знаю, что говорю, но, похоже, им очень удобно, что есть кто‑то, на кого они могут все свалить. Я отлично подошел на роль козла отпущения. Теперь отпусти меня, маленькая Ева, со мной все кончено, на мне можно поставить крест. Все будут показывать на меня пальцем и освистывать, и они будут правы. Ханс Йохем посмеется надо мной. Когда он вернется, твои мать и отец обнимут его, и ты тоже его обнимешь, Ева…
– Я уж точно нет.
– О, не скажи! Если кому‑то везет, у него все получается. А кому не везет, что бы он ни делал, ничего не выходит. Так говорила моя блаженной памяти матушка, и я теперь понимаю, как она была права. Мне нужно принести эту вещь, и я не вернусь, пока не найду ее. А если не найду, буду искать, пока… пока… Возможно, и ты когда‑нибудь пойдешь искать меня и не сможешь найти. Мир велик. Если меня не сломят переживания, если я не утону в трясине, не сломаю ногу и не упаду, пробираясь через буераки, если не съест меня волчья стая, мне очень повезет. Но я не вернусь. Ухаживать за лошадьми, гонять голубей да охранять белье после стирки сможет кто‑нибудь другой. Для этого необязательно состоять в родстве с владельцами замка. Когда‑нибудь кто‑то, наверное, спросит: «А где Ханс Юрген?», и, может быть, кто‑то скажет: «Все же жалко его…»
Ева взяла его за руку, и он почувствовал, что она вложила ему в ладонь маленький предмет.
– Ты вернешься домой и обязательно будешь счастлив. Держи это и носи на шее.
– Что это?
– Амулет. Он достался мне от бабушки. Того, кто носит его у сердца, не могут одолеть злые силы, пока этот человек следует путем добра.
– Ева, он твой. Никогда я не приму от тебя такой подарок! Ты должна его сохранить.
– Я не выхожу из дома ночью, когда у демонов появляется власть. Оказавшись на перекрестке дорог, прижимай его прямо к сердцу. И никогда не снимай со своей шеи шнурок, на котором он висит…
– Ева, ты…
– Здесь, в замке, я в безопасности. Здесь нет таких соблазнов. Когда я услышала, о чем говорил тебе благородный господин фон Линденберг, очень испугалась и прижала это золотое сердечко к сердцу. Потом я подумала, что отдам его тебе, если ты соберешься ехать с ним. Но я засмущалась и не подошла к тебе. Ханс Юрген, возьми, надень его и никому о нем не говори. Верни его мне, когда будешь в безопасности. А теперь уходи. Уходи! Не говори больше ничего, дорогой Ханс Юрген, это бесполезно. Моя мама считает, что святые ангелы перед ликом Божьим не носят амулетов, но все же относится к нему очень благожелательно, поскольку это память о бабушке. А теперь будь хорошим юношей, иди, люби меня и никому об этом не рассказывай.
Ханс Юрген ответил с величайшей скорбью в голосе:
– О, Ева, вознагради тебя Господь! Я был бы плохим человеком, если бы забыл все то, что ты для меня сделала, несмотря на мои промахи. Не плачь, маленькая Ева, клянусь Господом на небесах и всеми святыми, сам не знаю, что говорю. Знаешь, о чем я думал в первую очередь? Я подумал: если все получится, меня начнут хвалить, все увидят, что я неглупый парень и умею вести себя достойно. Но для меня это было не так важно. Знаешь, о ком я по-настоящему думал? Не о себе, но лишь о тебе. Я хотел принести тебе то лучшее, что смог бы найти. Тогда ты одарила бы меня ласковым взглядом. Не сбылось! Ах, спаси Господь! Я знаю, что ты добра ко мне, но ты стыдишься меня, потому что я ничего собой не представляю. У меня был шанс сделать так, чтобы тебе не нужно было меня стыдиться. Но все случилось по-другому, теперь мое положение даже хуже, чем было, а тут еще Ханс Йохем…
Ханс Юрген замолчал, поскольку ему показалось, что он услышал рядом вздох, но Ева ничем себя больше не выдала.
– Хорошо, я пойду, – проговорил он, – потому что у меня есть твой амулет. Я обязательно верну его тебе, Ева. И хотя мой двоюродный брат вернется благородным господином, привезя добычу, и его встретят похвалами и почестями, а я вернусь презираемым, осмеянным и убогим, но все же я знаю…
Вдруг Ева обвила нежными руками его шею и поцеловала юношу в губы.
– Люби меня, а я буду любить тебя. – После этих слов она быстро оттолкнула его от себя. – Теперь ты не должен больше задерживаться.
У двери он остановился:
– Но твой отец, Ева…
– Не волнуйся. Еще есть время. Мать договорилась с Каспаром, чтобы тот принес отцу еще один специальный утренний напиток. Он не встанет, пока не пропоет петух. О, если бы ты успел до этого момента!
– Вернись живым и здоровым, Ханс Юрген! – прозвучал еще один девичий голос, и рядом в прощальном жесте взметнулась белоснежная рука. Только теперь он понял, что некоторое время Ева была уже не одна.
– Ты тоже плачешь, Агнес?
Ева тихо шепнула ему:
– Когда уехал Ханс Йохем, ее сердце оказалось разбитым.
– Но когда он вернется…
Видимо, скорбь способствует улучшению слуха, поскольку Агнес услышала сказанное:
– Тогда он на меня и не посмотрит, – всхлипнула девушка. – Но…
– Что такое, Агнес?
– Если бы наша мама послала его за штанами так же, как она посылает тебя…
Ханс Юрген искренне попытался осмыслить сказанное, но у него ничего не получилось.
– Тогда он не отправился бы в путь с рыцарем фон Линденбергом, – заключила Агнес.
– Так разве то, что он отправился в путь, должно вызывать твои слезы, Агнес? – обеспокоенно спросил Ханс Юрген, заметив, что девушка опять зашлась в безмолвном плаче.
– Слава Создателю, Ханс Юрген, – проговорила Агнес, – ты вырвался из сетей искушения. Это был ужасный день, но ночь будет еще хуже. Иди с Богом, милый юноша, и если ты увидишь Ханса Йохема, скажи ему… О нет, не говори ему ничего, он лишь посмеется над тобой и надо мной тоже. Как Господу будет угодно. Мне на грудь как будто положили тяжелый камень.
А Хансу Юргену, напротив, никогда еще не было настолько хорошо, поскольку теперь прошедший день показался ему совершенно особенным.
