в правильное русло, делает важную работу. Кто такие эти торгаши, так шумно кричащие о грабеже, насилии и несправедливости? Мошенники! Они бродят по нашим дорогам, ездят по нашим мостам, их лошади пасутся в наших лесах, а мы не должны ничего с них спрашивать? Не должны требовать с них таможенных и дополнительных сборов, как это делали наши отцы? Дарят ли они нам за это подарки или хотя бы благодарят нас? Нет! Они сдирают последнюю шкуру как с крестьян, так и с дворян, а обращаться с ними приходится, исключительно надев мягкие перчатки, чтобы они не расшумелись. Так не может продолжаться! Любое существо сопротивляется и борется, если надо. Так почему только дворянин должен терпеть все молча? Купцы замыкаются в своих границах и пускают на рынок только тех, кто им нравится и кто платит налоги. Князь позволяет себе подминать всю власть в государстве, расточая благосклонность и ласку только тем, кто не спорит с ним. Церковь собирает десятину, пожертвования, плату за таинства, и ей этого, как и прежде, достаточно. А откуда возьмем доходы мы, где найдем средства на все, что нам нужно? Это ненормально. То, что мы сделаем сегодня, станет просто развлечением: если мы немного не тряханем этого прощелыгу, за нас это сделает кто‑то другой, и, возможно, даже жестче, чем мы. Но и в этом случае торгаш не избегнет виселицы, поскольку, как полагаю, он обманул не только здешних покупателей, но и курфюрста. Думаю, он не осмелится появиться в Берлине, а вместо этого еще долго будет шататься по дорогам – совесть его нечиста.
Снаружи послышался шум – стало понятно, что лошадей уже вывели из конюшни.
– Договорим по дороге, господин фон Бредов. Смотрите, вон наш священнослужитель пробирается в свою спальню через галерею. Посмеивается себе в кулак, думая о том, как ловко меня провел. Вы же не думаете, что его будет мучить совесть? У него всегда есть сто причин преклонить колени перед распятием. Мой дорогой, все люди так поступают. Сначала обманываешь ты, но приходит время – и обманывают тебя. А этот ваш Хеддерих просто дурак, если не понимает, что, обманув кого‑то, следует первым делом позаботиться о своей безопасности. Послезавтра, дорогой мой, вы должны сделать мне одолжение и навестить меня в Берлине. Позвольте мне самому поговорить с госпожой Бригиттой. Я хочу представить вас курфюрсту. Дело в том, что он задумал основать рыцарскую академию, где отважные молодые дворяне смогут обучаться благородным манерам.
– Я согласен! – вскричал Ханс Юрген.
– Но сначала маленькая проверка! – Рыцарь с улыбкой хлопнул Ханса Юргена по плечу.
Глава восьмая
Ужасное открытие
В замке все понимали, что происходит что‑то необычное. На это намекали тщательно скрываемая суета, неразбериха, беготня и шепот, который всегда так громко звучит в тишине. Лошади были уже оседланы, слуги бегали по лестницам вверх и вниз, причем не ругались и не шутили, выполняя приказания практически молча, а юнкеры, затаив дыхание, выносили из оружейной комнаты остроконечные шлемы, короткие копья, кожаную амуницию и все, что полагается для верховой езды. Фон Линденберг надел кольчугу старого фон Бредова, а Ханс Юрген обвязал ее поясом. Ханс Йохем принес стальные перчатки, которые были несколько великоваты благородному господину, но он заверил всех, что это не играет никакой роли. Фон Линденберг отказался от закрытого шлема, пояснив, что ночная тьма и так хорошо скроет его лицо. На голову рыцарь надел открытый бургонет [54] с подвижным назатыльником.
Послышался скрип подъемного моста и скрежет поднимаемой решетки. Пробегающие мимо седобородого Каспара служанки махали слуге рукой и о чем‑то тихо причитали.
– Бегайте-бегайте, – ворчал он им вслед. – Не миновать вам грозы, если хозяйка в ближайшее время не найдет потерянного. Это все от того, что некоторые считают себя самыми умными. Мой господин Гётц, как вина напьется, ой как способен показать, где раки зимуют. А тот, кто пытается постирать медведю шкуру, пусть опасается, что медведь постирает его самого.
Напротив эркера, где почивал хозяин замка, находилась небольшая комнатка под косо положенной соломенной крышей. Буря и раньше, бывало, ударяла в ее стены так, что трескались балки, и нынешний шквал не стал исключением. Ветер снова повредил кладку и теперь почти беспрепятственно задувал в помещение. Но буря, гораздо более мощная, клокотала сейчас в молодой груди обитателя этой комнатки. Сердце Ханса Юргена колотилось так, что старый Каспар мог бы услышать его биение. Когда юноша полностью оделся, ему очень хотелось себя разглядеть, но в комнате не было ни зеркала, ни огня. Только проникающий в окно тусклый свет звезд отражался от ржавых доспехов. Молодой человек высунул голову в окно и вдохнул ароматный ночной воздух. Внезапно пальцы его рук сложились в молитвенном жесте. Это стало неожиданностью для него самого. «Нет, молитва – это не то, что необходимо прямо сейчас. Потом!» – подумал он. Отвернувшись от окна, он стукнулся головой о низкий потолок. «Так не может больше продолжаться! Пусть все побыстрее изменится!» – пронеслось у него в голове. Он молча, наощупь пробрался через темную комнату к двери. Снаружи было светло от лампы, которую Каспар всегда зажигал, когда его хозяин должен был проснуться.
Старый слуга с изумлением посмотрел на человека в доспехах, впрочем, это выражение быстро сменилось улыбкой. На голове Ханса Юргена красовался бургонет с двумя приделанными к гребню крыльями ястреба. Поверх доспехов была надета выцветшая синяя гербовая накидка [55], в складках которой, казалось, давно поселилась моль. На боку рыцаря позвякивал тяжелый меч.
Каспар окликнул молодого человека:
– Ну и против кого же ты выступаешь?
Лицо Ханса Юргена приобрело необыкновенно важное выражение:
– Я провожаю нашего гостя.
– Не думаю, что ты выступаешь вместе с ним против турецкого султана. Именно поэтому я хочу тебе кое-что сказать, Ханс Юрген. Когда ты пойдешь войной на турок, сможешь сколько угодно звенеть мечом, но, если ты выезжаешь ночью из замка с какими‑то другими целями, лучше держи его под мышкой. И еще: ты надел бургонет задом наперед. Посмотри на этот портрет на стене! И, кстати, когда твой отец выезжал с такими же целями, как ты сейчас, он никогда не надевал свою гербовую накидку, а вместо этого использовал самую плохую одежду.
Бросив взгляд на портрет, Ханс Юрген сразу понял, что старый слуга прав. Он поправил бургонет и сунул меч под мышку, но снять отцовскую гербовую накидку оказалось выше его сил.
– Ладно, ночь темна, Ханс Юрген, – улыбнулся старик, – а краска давно потускнела. К тому же накидка очень
