в переменчивый апрельский день. Юноша был для них только обузой.
– Вас должны сопровождать Ханс Йохем и Петер Мельхиор, если он захочет.
Ханс Йохем тут же вмешался в разговор:
– Только до Хайдекруга, тетя. Я устал и хочу переночевать у крестного в Гольцове. Если кто‑то будет меня завтра спрашивать, скажите, что я у него.
– А как же быть с Хансом Юргеном? – с улыбкой спросил рыцарь.
– Тот, кто все прозевал, – воскликнула благородная госпожа, – вовсе не имеет права о чем‑то просить, потому что он спал тогда, когда ему надлежало бодрствовать! Только подумайте: бросить одежду своего благодетеля! Забыть его штаны! А ведь я так забочусь об этом мальчишке! И зачем, спрашивается? Он этого не ценит! Нет-нет, его не собираются кормить за вечное ворчание, за постоянную дерзость и за этот маскарад. Пусть пойдет прочь из замка и не возвращается, пока не найдет и не принесет потерянную вещь. Я должна была бы относиться к нему еще строже, но мой супруг… Он хороший человек, но ничего не смыслит в воспитании детей! И вот итог: мальчишка привык, что в моем доме я слишком на многое закрываю глаза. Ах, господин фон Линденберг, вы же знаете, как мой супруг привязан к своим кожаным штанам, – этой старой семейной реликвии! И вот, зная, как мы в ней нуждаемся и какие неприятности меня ждут из-за ее потери, парень забывает ее на улице! Но, я смотрю, благородный рыцарь, вы торопитесь…
– Скажите ей «да», – взмолился Петер Мельхиор громким шепотом. – Иначе она опять начнет нам рассказывать про эти штаны…
Заскрипел и загромыхал механизм подъемного моста, опустилась решетка и погасли факелы, слуги и служанки побрели к замку. Хансу Юргену казалось, что они смотрели на него, когда проходили мимо, а потом, показывая на него пальцами, продолжали рассматривать через окна. Шлем по-прежнему валялся на земле, гербовая накидка была брошена на скамеечку для ног, а отцовский меч тетка у него на глазах убрала в большой сундук и заперла его.
Первые слезы показались у него на глазах, когда она при всех сказала:
– Научись хоть чему‑нибудь, тогда ты будешь чего‑то стоить. Но помни: чему не научится юный Ханни, того никогда не освоит Ханс взрослый. А ты пока даже не научился стоять на страже. Так как же ты будешь выполнять свой долг на поле брани?
Его гордость была уязвлена, а мужество сломлено.
Ханс Йохем, когда проезжал мимо, с высоты своего коня едва кивнул ему. Втайне он был необыкновенно счастлив, что не упустил такое серьезное испытание и в то же время не огорчил тетку. Теперь все будут говорить о нем. А с какой гордостью он пойдет к обедне в это воскресенье, как на него станут смотреть люди! Уважаемый господин фон Линденберг отвезет его в Берлин, а затем в замок курфюрста, в Кёльн. Потом он будет представлен курфюрсту, освоит все рыцарские премудрости, начнет выполнять ответственные поручения, заслужит почет и уважение. На его шее будет красоваться золотая цепь, а прекрасные дамы станут взирать на него с благосклонностью, позволят развлекать их и будут смеяться его шуткам. А когда он вновь вернется в замок своего родственника, став уже взрослым и знатным господином, его встретят так, как сегодня встречали господина фон Линденберга. Возможно, он позовет Ханса Юргена, чтобы тот придержал стремя, пока его двоюродный брат слезает с коня. А потом распорядится, чтобы тот отвел коня в конюшню…
Что же касается Ханса Юргена, то на его долю сегодня пришлось слишком много разочарований, слишком быстро все произошло и слишком горько ему было. Неудивительно, что из глаз его хлынули слезы. Он сидел у самого очага, закрыв лицо руками. Было очень тихо: собаки во дворе замолчали, и лишь иногда шуршала солома, на которой ворочались слуги. Огонь в очаге почти догорел, но несколько поленьев еще продолжали потрескивать. Это было время нечистой силы, а он находился в полном одиночестве в пустом зале. Впрочем, сейчас уже ничто не могло его напугать. Если бы из трубы спустились полчища чертей, что бы они смогли сделать тому, кто уже уничтожен?! Если бы его окружили, опутали сетями, если бы земля разверзлась и он канул в бездну, разве было бы ему хуже, чем сейчас? Тогда ему не пришлось бы с пылающим от стыда лицом смотреть на свет зари, не пришлось бы встречаться с людьми, каждый из которых обязательно спросит: «Ты все еще здесь, Ханс Юрген?»
Но что толку думать об этом? Можно сколько угодно представлять разные опасности, они не позволят проявиться истинной отваге. Ханс Юрген вздрогнул всем телом, когда за окном заухали совы, когда порывистый ветер снова засвистел в соснах, когда он подумал о долгом и страшном путешествии, которое ему предстояло совершить туманной ночью, в одиночестве, через те места, которые стали причиной его бесчестья. Время для этого настало. Тут он услышал на лестнице шорох. Наверняка это была хозяйка замка, вот только звуки она издавала более подходящие для привидения: ему даже показалось, что он слышит звяканье связки ключей в ее руках, только глухое, как будто они покрыты слоем ржавчины. Нет-нет, он ни за что на свете не хочет больше терпеть ее гневный, презрительный и укоризненный взгляд. Нужно поскорее отправляться на поиски потери. Но подошвы его башмаков, казалось, приросли к земле. Тихие шаги приближались, от ужаса на его лбу выступил холодный пот, но вдруг он ощутил легкое прикосновение к своей руке, и мягкий голос позвал его по имени. Это был не бесплотный дух и даже не хозяйка замка, но все же боль пронзила его сердце, когда он разглядел в сумерках глаза Евы.
– Ты тоже собираешься издеваться надо мной?
– Ханс Юрген, я пришла не для того, чтобы насмехаться над тобой. Ты должен ехать. Я умоляла мать простить тебя, но она очень взволнована. Ты же знаешь, каким бывает отец, когда просыпается.
– Я заслуживаю всеобщего порицания и лично твоего. Если он, как обычно, будет бушевать спросонья, это все обрушится на вас, а виноват во всем я. Оставь меня одного, я все это заслужил. Что же касается того, что я покинул свой пост, то теперь пришло время расплачиваться за это.
– О, Ханс Юрген, тебе придется заплатить за это прямо сейчас.
– Не плачь, Ева, ты – хорошая девочка.
– О, если бы не эти мостки, если бы я не поддразнивала тебя…
– Тогда я бы стоял на страже, пока не посинел бы от холода, – ответил он. – Возможно, и сейчас бы еще
