узнали третьи лица.
– Как я погляжу, в Хоен-Зиатце почитают семейную реликвию, – проговорил рыцарь.
– Старый Гётц так уж точно. Стоит только случиться хорошей заварушке, свадьбе или празднику благословения урожая, как он тут же появляется в своих штанах. Только женщины могли додуматься их похитить, поскольку у них совершенно иные представления о жизни. Ведь что такое чистота? Как любит говорить мой кузен Гётц: «Вечно женщины по-своему перевернут то, что дал нам Господь. Бог любит все старое, а женщины – все новое».
– Я не думаю, что Гётц фон Бредов так уж не прав, – пробормотал рыцарь Линденберг. – Ничего‑то полезного нам не дают ни мытье, ни стирка. Тише! Там не собака ли залаяла?
Всадники остановились. Они находились в лесу, который стряхивал с себя на ветру последние желтые листья. Ветер был холодным и сырым, поскольку проносился над Гавельскими озерами. Утренний холод пробирал до костей, а тепло, дарованное вином, давно уже испарилось из тел во время длительного ночного перехода. К тому же начало светать, или, может, это просто мерцала поверхность далекого озера. Был тот зловещий час, когда запоздалый путник, заночевавший в лесу, просыпаясь в непроглядных сумерках, заворачивается в плащ еще плотнее и вновь закрывает глаза.
Трое всадников очень замерзли, но они не имели права давать волю чувствам. Рыцарь Линденберг соскочил с седла и, не сказав ни слова, припал к земле, прижавшись к ней ухом. Вскоре он подал знак Хансу Йохему:
– Поезжай в гору, направо от озера. Оттуда хорошо просматривается и само озеро, и дорога. Сейчас все стихло, но раньше я отчетливо слышал скрип колес. Возможно, он остановился. Потом вернешься тем же путем. Тут всего сто шагов.
Ханс Йохем мгновенно исчез, а рыцарь поднялся с земли. Он тихо окликнул Петера Мельхиора, но тот не ответил. Юнкер стоял на коленях у дерева и знаками показывал, что он молится и мешать ему не следует.
– Тысяча чертей! – яростно воскликнул Линденберг. – Скоро уже?
– Я почти закончил. Это просто старая привычка, – пробормотал Петер Мельхиор.
– Ну как можно доверять такому человеку! – пробормотал себе под нос рыцарь. – Ханс Йохем был прав. Какой нам в нем прок!
Накинув уздечку на ветку дерева, он медленно пошел по тропинке, время от времени прикладывая руку к земле. Теперь в дорожной грязи отчетливо виднелись следы двух тележных колес.
– Он не более чем в пятнадцати минутах ходьбы от нас.
Рыцарь вернулся, поправил кольчугу и надвинул шлем плотнее на лоб. Про себя он подумал: «Конечно, лучше было бы действовать одному. Кто делит работу, тот делит и добычу. Все равно риск неотделим от каждого, как поклажа от осла, сколько бы нас ни было».
Он бросил взгляд на Петера Мельхиора и, рассмотрев в первых рассветных лучах, чем тот занимается, разразился смехом:
– Вот чума! Вы похожи на ведьму, господин фон Краушвиц! Что вы делаете?
Юнкер убрал черные руки от еще более черного лица, которое он старательно натирал углем:
– Осмотрительность еще никому не вредила.
– Вы тащили уголь от самого Хоен-Зиатца?
– Нет, я позаботился об этом, когда мы проходили мимо угольщика. Господь ничего не делает просто так.
– Прячьтесь у обочины! К черту и уголь, и четки! Я уже его слышу. И вот что я еще вам скажу, господин фон Краушвиц: когда начнется дело, я не должен слышать позади себя «Отче наш». В противном случае пеняйте на себя! Когда благородные люди лежат в засаде на обочине дороги, одинаково плохо, если у них громко стучат зубы или слишком сильно дрожат пальцы.
Тем временем Ханс Йохем пробрался обходными путями к холму. От увиденного его лицо просияло: полностью нагруженная телега остановилась на берегу озера, от которого поднимался пар. Казалось, что над зеркальной гладью воды встают призрачные фигуры. Хотя юношу не было видно снизу, поскольку весь обзор закрывала нависающая скала, Ханс Йохем все же соскользнул из седла на землю. Он погладил неподвижно стоящего коня, лег на живот и подполз к самому краю обрыва. Свесившись между корнями сухого дерева, он посмотрел вниз. В свинцовой серости утра под ним раскинулось большое и глубокое озеро, окруженное высокими берегами, заросшими сосновым лесом. Вдалеке возвышались лесистые холмы. Ничто не двигалось в мертвой тишине холодного осеннего воздуха. Лишь ястреб, гнездившийся неподалеку на дереве и потревоженный появлением людей, описывал над головой широкие круги.
Повозку, стоящую внизу, Ханс Йохем знал очень хорошо, равно как и лошадей, и самого торговца. Как он ни вглядывался, как ни напрягал слух, не видел ни одного путника и не слышал шагов – не было никого, кто мог бы прийти жертве на помощь. Лишь встряхнулась в фургоне собака, когда Хеддерих выпрыгнул наружу. Торговцу явно было холодно, он потер руки и, сгорбившись, стал возиться у своего временного жилища. Но что именно он делал, юнкер так и не смог рассмотреть в полумраке.
Ханс Йохем, лежа на холодной земле, чувствовал, как по венам у него разливается огненный поток. Он был совсем один. Можно сейчас спуститься вниз, напрыгнуть на торговца, оглушить его, бросить негодяя на землю и связать, прежде чем тот опомнится. Получится, что он один выполнит дело, которое они замыслили сделать втроем. Если его спутники подойдут позже и начнут возмущаться, это уже не будет иметь никакого значения! Конечно, они потребуют причитающуюся им долю, которую он, так и быть, выделит. Но зато вся слава достанется только ему.
Эти мысли обжигали юнкера, подобно огню. Он решил, что свою часть добычи будет выбирать сам. Ханс Йохем засмеялся при мысли о том, как Петер Мельхиор засунет голову в мешок и дрожащими пальцами отбросит в сторону лучшие вещи, как будет провожать завистливым взглядом все то, что достается не ему, как на лбу рыцаря Линденберга вздуется от гнева жила. Да пусть хоть сами все делят! Тогда, сев на коня, он сможет поглядывать на них, небрежно развалясь в седле и позевывая. Он скажет им: «Заканчивайте скорее, я устал!» Или: «Делите все как хотите, а мне надо домой!» А потом, дома, он не станет ничего себе оставлять и отдаст все лучшее Еве. Тогда она посмотрит на него благосклонно. «А если нет, – подумал он, погладив то место над верхней губой, где в будущем должны были вырасти усы, – имеются девушки и покрасивее, чем Ева Бредова!» Ее тоже подзуживает этот бес чистоты, что одолел ее мать! Фу, какие красные руки у нее после стирки! Отвратительно! Рыцарь хочет взять его в Берлин. Там, на балах, он повстречает совсем других барышень: белолицых, с
