длинными белокурыми кудрями, в перчатках на нежных руках… Тут он снова вздрогнул, вспомнив о том, с какими руками приходила Ева после стирки. И обувь на такой толстой подметке берлинские барышни тоже не носят. А как кружились в танце Берта Ведель и Матильда Бургсдорф, и как все смотрели на Адельхайд Марвиц, когда юный курфюрст, обычно редко танцевавший, выбрал именно ее! А если бы он был там с Евой, курфюрст, пожалуй, не пригласил бы ее на танец. Но если бы он приехал на бал со своей изящной красавицей невестой, подумал Ханс Йохем, все бы смотрели на него и завидовали. При дворе любят подобные события. Из-за этих приятных мыслей он на мгновение забыл обо всем. Но рыцарь Линденберг… Как он воспримет то, что ему испортили удовольствие? Влиятельный и знатный господин не забудет такого оскорбления. Какой‑то юнец осмелился оскорбить его! Юнкер Ханс Йохем, куда же девалось твое мужество! Тебе хочется нажить такого сильного врага, как рыцарь Линденберг? Начнем с того, что он не представит тебя при дворе. Ты об этом подумал?
Собака внизу уже почуяла присутствие чужого. Она вытянула шею и залаяла, тревожно принюхиваясь. «Тихо, ты, зараза!» – прикрикнул на нее торговец. Но собака не послушалась. Более того, она завыла. Была дорога каждая секунда, в любой миг Ханса Йохема могли обнаружить. В этот момент его лошадь заржала. Это был знак, что пора действовать. Но почему же он медлит? Его мучит совесть? Это будет предательством их маленького отряда? Но если он этого не сделает, если будет колебаться, игра может быть проиграна и для него лично, и для остальных.
Ханс Йохем уже хотел вскочить, когда почувствовал острую боль. Он судорожно смахнул что‑то с ноги, но теперь закололо еще и в районе шеи, заболело ухо. Все его тело как будто истыкали чем‑то острым. Дело в том, что все это время он лежал на муравейнике. Ханс Йохем тщетно пытался стряхнуть с себя муравьев, удивляясь тому, что боль, причиненная такими презренными созданиями, может быть достаточно сильной, чтобы поколебать решимость человека. Но сколько он ни смахивал их, сколько ни давил, сколько ни тряс одежду, муравьиное воинство продолжало мстить за павших товарищей и с честью выиграло эту битву, заставив врага отступить и вскочить на коня.
Ханс Йохем пришпорил скакуна. А потом он вновь почувствовал укус в запястье, и повод выскользнул из его рук. Постепенно муравьи со всадника переползали еще и на лошадь. Конь, вытянув шею, мчался сквозь лесные заросли. Всадник тщетно пытался вновь завладеть поводьями, но все силы уходили лишь на то, чтобы удержаться в седле, так как перепуганное животное задевало ветки и стволы.
Так Ханс Йохем, скорее случайно, чем по собственной воле, прискакал к тому месту, где оставил своих товарищей. Всадник с совершенно черным лицом преградил ему дорогу и поднял руку. При виде этого странного существа конь Ханса Йохема совсем обезумел от страха. Он встал на дыбы, а всадник вцепился ему в гриву, не имея никакой возможности как‑то управлять им. Рыцарь Линденберг подбежал слишком поздно и не успел подхватить поводья. Человек и лошадь промчались мимо и скрылись в дремучих зарослях.
Двое мужчин посмотрели друг на друга.
– Мы этого ждали? – спросил Петер Мельхиор.
– Если хотите, можете не участвовать в деле, – ответил рыцарь, поправляя латные перчатки. – Уже видны верхушки деревьев, поют петухи, а через два часа торговый люд отправится из Вердера [63].
– Кузен Линденберг, что бы ни случилось, я поеду с вами.
– Я думал, что вы захотите отправиться вслед за мальчиком.
– Я лишь хотел убедиться, что юноше не угрожает какая‑нибудь опасность.
– В любом случае рано или поздно этого желторотого унесет дьявол.
– В принципе, так будет даже лучше, он еще слишком молод. Кто знает, сумеет ли он удержать язык за зубами.
– Вот уж у вас он точно этому не научится!
– Кузен Линденберг, если что‑то случится, если что‑то выплывет наружу, я хочу, чтобы вы знали: я здесь ни при чем!
Рыцарь обернулся в седле:
– Господин фон Краушвиц, если вы боитесь до дрожи, лучше возвращайтесь. Вы со мной? Да или нет?
– Да! О да!
Оба всадника сидели, затаив дыхание и вцепившись в поводья. Их ноги были вдеты в стремена, а сами они готовы были в любой момент вонзить шпоры в бока коней.
– Кузен, – прошептал Петер Мельхиор, – мне очень надо спешиться.
– Черт с вами, если уж не можете сидеть спокойно.
– Я сижу спокойно. Но, кузен…
– Разрази вас гром!
– Я просто считаю, что нападать вдвоем одновременно было бы неразумно. Он может почуять запах зажженного фитиля и поднять крик. Кто‑то должен поскакать вперед и оглушить этого болвана.
– Тогда второй участник и не нужен, – проворчал рыцарь, приподнимаясь в седле.
– Так что же вам нужно от меня? – спросил юнкер, увидев, что рыцарь тянет к нему руку.
– От вас – ничего, кроме вашей веревки.
Получив требуемое, он перебросил веревку через седло и, пришпорив коня, скрылся за поворотом, ни разу не оглянувшись на Петера Мельхиора.
Глава десятая
Слуга Рупрехт бредет сквозь лес
Мы оставили Ханса Юргена на перекрестке дорог, когда он, читая молитвы Господу нашему, пытался спастись от темной фигуры, следовавшей за ним. Но высокий и костлявый призрак не только не испугался, а поспешил догнать юношу в темном лесу.
– Откуда ты тут взялся, Рупрехт? – спросил Ханс Юрген, когда успокоился и обрел возможность говорить.
– Из замка, юнкер, – последовал ответ, который Ханс Юрген, конечно, мог бы и сам предвидеть.
– А куда идешь?
– В лес.
Ханс Юрген мог бы предугадать и этот ответ. Больше вопросов он не задавал. В присутствии Рупрехта он находил для себя некоторое удовлетворение, даже если и не хотел этого признавать. Слуга, вероятно, отправился проверять силки, а значит, им может быть по пути.
Пока они шли, Ханс Юрген не проронил ни слова, Рупрехт тоже молчал.
Однако вскоре им, похоже, пора было расходиться. Ханс Юрген собирался повернуть налево, а заросли тянулись справа.
– Спокойной ночи, Рупрехт! – крикнул он и повернул в нужную сторону.
– Она может стать вовсе не такой уж и спокойной, – ответил слуга и последовал за ним.
Этим путем он мог бы прийти лишь в одно место – через вырубки к мельнице. Но и в этом случае ему сейчас пришлось бы повернуть. Поэтому Ханс Юрген попрощался с ним еще раз, пожелав теперь уже доброго утра.
– Еще далеко до утра, – пробормотал слуга, и, когда через некоторое время Ханс
