и там началась та самая жизнь, которую не покажешь словами «обустроились». Клер кипятила воду, кто-то растапливал мёд, Агнешка рычала на молодую кухарку за то, что та слишком щедро сыплет траву в отвар. Маргарита держала всё в руках не приказами, а присутствием: когда хозяйка рядом, люди меньше суетятся.
В псарне собака тяжело вздохнула, и Маргарита на секунду остановилась, прислушиваясь. Ей показалось, что дом сегодня рожает и лечит одновременно: щенки — на подходе, кобыла — на подходе, ребёнок в ней — растёт, девочка в правом крыле — борется с жаром.
Слишком много жизни, чтобы быть несчастной.
К вечеру Колетт уже пила отвар, жар чуть спал. Она всё ещё была слабой, но глаза стали яснее. Маргарита зашла к ней ещё раз.
— Как ты? — спросила она.
— Тепло, — прошептала девочка. — И… вкусно.
— Вот и хорошо, — сказала Маргарита и вдруг добавила, почти шутливо: — Ты только не привыкай болеть. У нас работы много.
Колетт попыталась улыбнуться, и у неё получилось.
Когда Маргарита вернулась в свою комнату, она почувствовала ту самую усталость, которая приятна: усталость сделанного дня. Она села с чашкой чая — уже другого, простого, без можжевельника и лимонника. Не потому что боялась мыслей, а потому что сегодня не было места для лишнего.
За окном поднялся ветер. Где-то вдалеке стукнуло железо — Этьен ещё не закончил. В коридоре тихо прошептала Клер, раздавая распоряжения на завтра. Дом жил.
Маргарита положила руку на живот и закрыла глаза.
— Мы выстоим, — сказала она тихо.
И в этот момент снизу донёсся короткий, взволнованный крик Клер:
— Госпожа! Идите! У суки началось!
Маргарита резко открыла глаза. День ещё не закончился.
Глава 15
Клер стучала так, будто двери могли не выдержать, а вместе с ними — и весь порядок, который Маргарита так тщательно строила.
— Госпожа! — голос дрожал, но не от страха, а от того самого панического возбуждения, которое бывает у человека, впервые увидевшего настоящие роды. — Идите скорее! У неё… у неё началось!
Маргарита поднялась мгновенно, хотя тело протестовало тупой тяжестью в ногах. Никакой суеты — только быстрые, точные движения. Накинула плащ, подхватила волосы, чтобы не мешали, и уже через минуту была во дворе.
В псарне пахло тёплой шерстью, соломой и напряжением. Собака лежала на боку, тяжело дышала, бок ходил волной. Глаза — большие, умные, беспокойные. Она видела Маргариту и, кажется, цеплялась за неё взглядом, как за единственную устойчивую вещь в этом мире.
Агнешка уже была там. Присела рядом, руки чистые, но рукава закатаны. На лице — привычная сосредоточенность, без лишних эмоций, будто она не принимает роды у собаки, а решает задачу.
— Ну наконец-то, — буркнула она. — Я уж думала, она будет тянуть до снега.
— Как давно? — спросила Маргарита и присела рядом.
— С полчаса, — ответила Агнешка. — Потуги идут. Всё правильно. Но хозяйка ваша нервная.
— Это не хозяйка нервная, — тихо сказала Маргарита, гладя собаку по голове. — Это она боится.
Собака тихо заскулила, будто подтверждая.
Клер стояла рядом, держась за край двери, белая как полотно.
— Я… я принесла воду, тряпки, всё как вы сказали… — выдохнула она.
— Молодец, — коротко ответила Маргарита. — А теперь дыши. Не ты рожаешь.
Агнешка хмыкнула.
— Пока.
Маргарита бросила на неё взгляд.
— Я тебя сейчас стукну.
— Не стукнешь, — спокойно ответила знахарка. — Руки заняты.
Собака вдруг напряглась, потуга прошла по телу, и Агнешка сразу стала серьёзнее.
— Вот, — сказала она. — Начинается.
Маргарита почувствовала, как в животе у неё самой что-то отозвалось. Не болью — памятью тела, древней, женской, которая понимает такие вещи без слов.
Она не отвела глаз. Смотрела внимательно, спокойно. Ветеринарный опыт был не про романтику, а про жизнь и ответственность.
Появился первый щенок — мокрый, тёмный, почти бесформенный. Агнешка ловко взяла его, быстро очистила, перерезала пуповину, сделала то, что надо. Маргарита подала тряпку, Клер — миску.
Щенок пискнул.
— Есть, — сказала Маргарита и впервые за вечер улыбнулась.
Собака тяжело выдохнула, но тут же снова напряглась.
— Дальше, — коротко бросила Агнешка.
Второй щенок вышел легче. Третий — с задержкой, и Маргарита уже напряглась, но Агнешка всё сделала уверенно, быстро, без паники. Клер смотрела, не моргая, будто это было и страшно, и завораживающе одновременно.
— Сколько их будет? — прошептала она.
— Пока не закончит, — ответила Маргарита.
Собака рожала долго. Время растягивалось, как мокрая ткань. Маргарита чувствовала, как устаёт сама, но не отходила. Её присутствие было для собаки якорем. И для Клер — тоже.
Когда вышел последний щенок, Агнешка подняла голову, оценивая собаку.
— Всё, — сказала она. — Молодец. Выжила. И они выживут, если вы не начнёте их трогать каждые пять минут.
— Сколько? — спросила Маргарита.
Агнешка быстро пересчитала.
— Пять.
Маргарита посмотрела на маленьких, тёплых, шевелящихся существ. Пять комочков жизни. В этом доме жизнь действительно росла, как трава после дождя.
— Пять, — повторила она тихо.
Клер вдруг расплакалась — не громко, не истерично, а так, как плачут от облегчения.
— Клер, — строго сказала Маргарита.
— Я… я не могу, — всхлипнула та. — Они такие маленькие…
— Это нормально, — неожиданно мягко сказала Агнешка. — Пусть поплачет. Она не бочка, чтобы всё держать внутри.
Маргарита бросила на знахарку удивлённый взгляд.
— Ты умеешь быть человеком?
— Иногда, — буркнула Агнешка. — Но никому не говори.
Они вышли из псарни уже глубокой ночью. Дом спал, но в правом крыле ещё горел огонёк — Луиза не отходила от Колетт. Где-то далеко, в конюшне, фыркнула беременная кобыла, и Маргарита невольно ускорила шаг.
— Не сегодня, — пробормотала она. — Только не сегодня.
— Не накликай, — бросила Агнешка.
Маргарита остановилась, прислушиваясь. Конюшня молчала, только лошади переступали в стойлах.
Она выдохнула.
И только тогда почувствовала, как сильно устала. Не только телом — головой. Слишком много событий, слишком много жизни за один день.
Она поднялась к себе, сняла плащ и села на край кровати. Ладонь снова легла на живот.
— Мы тоже справимся, — сказала она тихо, не уточняя, кому именно.
За окном ветер стих. Дом уснул.
А Маргарита, впервые за долгое время, заснула сразу.
Маргарита проснулась резко — не от звука, а от ощущения. Будто что-то внутри неё сдвинулось, перекатилось, напомнило о себе тяжёлой, тёплой волной. Она не сразу открыла глаза, лежала, прислушиваясь к дыханию дома. Где-то скрипнула балка, за стеной тихо прошёл человек, вдалеке негромко заржала лошадь. Всё было на месте. Всё жило.
Она осторожно перевернулась на бок, подтянула колени, как делала в последние недели, и только тогда позволила себе выдохнуть.
Спокойно. Это не схватки. Это просто усталость.
Мысль была ясной, трезвой,
