неё внимания, — будет полезна свеча из хорошего воска. Зима близко.
— Зима близко, — повторила Агнешка таким тоном, будто священник только что объявил войну.
Маргарита взяла корзину, заглянула внутрь: аккуратные свечи, небольшой кусок воска, и — она не поверила глазам — мешочек сушёных яблок.
— Это ещё зачем? — спросила она.
— Для отвара, — ответил отец Матей легко. — Сухие яблоки… хорошие для горла и… — он посмотрел на живот Маргариты, чуть мягче, — для женщин в положении.
Агнешка фыркнула.
— Конечно. Сейчас вы ещё скажете, что и щенков надо крестить.
— Если они выживут, — невозмутимо ответил отец Матей, — я готов.
Клер прыснула. Маргарита хотела сохранить серьёзность, но не удержалась — улыбнулась.
— Благодарю, отец Матей, — сказала она. — Это действительно полезно.
— Я рад, — кивнул он. — И… госпожа, вы обещали, что в воскресенье будете на службе.
— Я помню, — ответила Маргарита.
— Тогда я попрошу, — он сделал паузу, выбирая слова так, как выбирают безопасную тропу, — чтобы ваши люди тоже пришли. Все.
Агнешка подняла глаза к небу.
— Сейчас начнётся.
— Не начнётся, — сказала Маргарита спокойно. — Они придут.
Отец Матей посмотрел на Агнешку победно.
— Видите? Порядок.
— Вижу, — буркнула та. — И уже страдаю.
Священник ушёл, а Маргарита почувствовала, как в ней что-то тихо расправляется. Она сама выбрала этот баланс: немного церкви — чтобы заткнуть рот слухам и укрепить дом в глазах деревни. Немного свободы — чтобы не задохнуться. В этом веке баланс был не роскошью, а инструментом выживания.
И всё же — утро требовало не философии, а рук.
Она пошла в правое крыло.
Там пахло стружкой, железом и мокрой шерстью. В длинном коридоре стояли сундуки, мешки, свёртки — всё то, что привезли семьи. Люди уже пытались устроиться, и это было хорошо: человек, который раскладывает свои вещи, перестаёт быть беглецом. Он становится жильцом.
У двери первой комнаты стоял кузнец — тот самый мужчина, у которого Маргарита на ярмарке увидела умную ось для телеги. Теперь он выглядел иначе: не торговец, не проситель. Мастер. Рядом — его жена, худощавая, с усталыми глазами, но прямой спиной.
— Госпожа, — сказал кузнец, кивнув. — Мы готовы.
Маргарита посмотрела на него внимательно.
— Назови своё имя, — сказала она. — И имена тех, за кого отвечаешь.
Кузнец замялся на секунду, будто не привык, что имена важны.
— Этьен Леруа, — сказал он. — Жена — Мари. Сын — Пьер, дочь — Жанетта.
Маргарита кивнула, запоминая сразу, как запоминала всегда: не просто звуки, а лица, жесты, оттенок голоса.
— Хорошо, Этьен. Твоя мастерская пока будет во дворе под навесом. К весне — сделаем отдельно. Но уже сейчас мне нужны: замки, петли, крючья, железные скобы для бочек. И… — она задержалась, — инструмент для плотника. Всё, что можно.
Этьен посмотрел на неё с уважением.
— Сделаю.
— Оплата — как договорились, — сказала она. — И ещё: если ты увидишь кого-то, кто пытается воровать или ломать — говоришь Клер. Не мне.
— Понял, госпожа.
Во второй комнате сидел плотник — крупный, с руками, будто выструганными из дерева. Рядом — мальчик лет двенадцати, худой, но с тем взглядом, который бывает у тех, кто уже видел взрослую жизнь.
— Бенуа Дюваль, — представился плотник сам, до того как Маргарита успела спросить. — Это мой сын, Лоран. Жена — Софи. Младшая — Элоиза.
— Бенуа, — сказала Маргарита, — мне нужно, чтобы правое крыло стало тёплым. Уплотнить окна. Проверить крышу. И, если успеете до морозов, сделать перегородку в конце коридора — чтобы сквозняк не гулял.
Бенуа кивнул.
— Успеем.
— Не обещай, — мягко поправила Маргарита. — Скажи: попробуем.
Он посмотрел на неё и неожиданно улыбнулся.
— Попробуем, госпожа. Но я люблю успевать.
В третьей комнате было светло. Там уже разложили ткань, иглы, нитки. За столом сидела женщина с тонким лицом и внимательными пальцами. Пальцы у портного — как инструмент: спокойные, точные.
— Меня зовут Луиза Мартен, — сказала она. — Муж погиб. Я одна с дочерью.
— Дочь где? — спросила Маргарита.
Луиза посмотрела в сторону кровати. Там, под тонким покрывалом, лежала девочка лет десяти, лицо у неё было горячее, глаза — мутные. Рядом стояла миска с водой и тряпка. На губах девочки — сухость.
Маргарита сразу почувствовала, как в груди поднимается знакомое, профессиональное: не паника, а внимание.
— Как давно? — спросила она.
— Вчера вечером, — ответила Луиза тихо. — На ярмарке продуло. Ночью жар. Я… я не знаю, что делать.
Маргарита повернулась к Клер, которая вошла следом.
— Позови Агнешку. Сейчас.
Клер уже бежала.
Маргарита подошла к девочке, присела, аккуратно приложила ладонь ко лбу. Жар был сильный. Девочка дышала часто, горло, похоже, болело: она сглатывала с трудом.
— Как тебя зовут? — спросила Маргарита мягко.
— Колетт, — прошептала девочка.
— Колетт, — повторила Маргарита. — Посмотри на меня. Ты меня слышишь?
Девочка кивнула.
— Хорошо. Мы тебе поможем. Но ты должна пить. Поняла?
Колетт снова кивнула, но глаза у неё были тяжёлые.
Маргарита оглядела комнату. Никакой сырости. Чисто. Но холодок от окна. Она посмотрела на Луизу.
— Окно закрыть. Тепло. Но не душно. Вода — чистая. Отвар… — она замолчала, потому что в этот момент в комнату вошла Агнешка.
— Ну? — спросила знахарка и сразу увидела девочку. — Ага.
Она подошла, посмотрела на Колетт, потрогала запястье, заглянула в горло — быстро, уверенно.
— Простуда. Горло. Жар. Не умирает, — сказала она тоном, который почему-то успокаивал больше, чем ласковые слова. — Но если вы будете носиться вокруг и плакать, то начнёт.
Луиза вспыхнула.
— Я не плачу…
— Пока, — отрезала Агнешка. Потом повернулась к Маргарите. — У вас есть мёд?
— Есть, — ответила Маргарита.
— Есть уксус?
— Есть.
— И сушёные яблоки от святого человека, — добавила Маргарита.
Агнешка усмехнулась.
— Святые тоже иногда полезны. Хорошо. Будем делать питьё. Тёплое. Не горячее. И обтирания. И пусть она спит.
Маргарита смотрела на неё и вдруг ощутила то странное удовольствие, которое бывает, когда рядом профессионал. Не важно, что методы разные. Важно, что мозг работает.
— Луиза, — сказала Маргарита тихо, — ты будешь делать то, что мы скажем. Не потому что я госпожа. А потому что это поможет твоей дочери.
Луиза кивнула, губы у неё дрогнули.
— Да, госпожа.
— И ещё, — добавила Маргарита. — Когда Колетт станет лучше, ты начнёшь работу. Мне нужна одежда для ребёнка. Пелёнки, распашонки. Простыни. И тёплые вязаные вещи. Я дам ткань. Ты скажешь, сколько нужно.
Луиза смотрела на неё так, будто ей дали не работу, а шанс.
— Я… я сделаю, — прошептала она.
— Не «сделаю», — вмешалась Агнешка, — а «сделаю, когда дочь станет лучше». Потому что иначе вы упадёте рядом с ней, и мне придётся лечить уже двух.
Маргарита усмехнулась.
— Слышала? Сначала дочь.
Луиза кивнула быстро, благодарно.
Они спустились на кухню,
