поверит. Она уже не верит.
– Знаешь, что, Брагин? Мне абсолютно всё равно, твой он или нет. Ты на неё залез. И это уже факт. Неопровержимый. И знаешь что? Я даже рада, что ты приехал. Значит, нас наконец-то разведут. И ты официально сможешь заботиться о своём новом… семействе. А мы с сыном отлично проживём без тебя.
Да я это итак вижу, что ты отлично проживёшь без меня.
Я теперь для неё обуза. Рёбра и грудь у меня хоть и зажили, а к нормальной жизни я ещё не скоро смогу вернуться.
Грудь затянулась, но глубоко вздохнуть до сих пор больно. Рёбра срослись, но будто не на своих местах.
Я – не тот, кто вернулся с войны героем. Я – инвалид, который ещё неизвестно, когда сможет полноценно работать, обеспечивать. Какая уж тут «нормальная жизнь». Юрист вчера намекнул, что с моим здоровьем могут комиссовать. Значит, никакой стабильной военной зарплаты, никаких льгот. Да и в мирной жизни кому нужен работник который работать не может. Будущее – туманно и бесперспективно.
Единственное, что у меня ещё осталось – это возможность поступить по-человечески Не цепляться, не умолять, не пытаться тащить за собой, отравляя ей жизнь. Отдать ей то, что ей по праву нужно: свободу, спокойствие, официальный конец.
Мысль режет по живому, но в ней есть страшная правда. Если я её действительно люблю – а чёрт побери, я люблю, даже сейчас, даже когда всё кончено, – то я должен желать ей счастья. А её счастье сейчас явно лежит там, где нет меня.
Значит, моя задача – уйти. Чисто. Быстро. Максимально безболезненно для неё. Дать ей этот развод, который она так ждёт. Стать не врагом, не мучителем, а… просто человеком.
Внутри всё рвётся на части от этой мысли. Но солдат во мне, тот, что привык принимать сложные решения под огнём, уже кивает: «Верно. Единственно верный ход».
Я резко провожу ладонью по лицу, сдерживая себя, чтобы не броситься умолять её вернуться.
Достоинство. Я должен сохранить его в глазах Нади.
Не хочу, чтобы она видела плачущим и умоляющим.
Нужно поставить точку. Сейчас. Пока у меня хватает на это сил.
Я поднимаю на неё взгляд. Вижу её ожидание – она ждёт новой схватки, новых оправданий, которые она готова отрезать.
– Суд через неделю. Придёшь?
– Приду, – отвечает она сразу. – Чтобы поставить подпись и навсегда вычеркнуть тебя из своей жизни.
Она уходит. Её спина прямая, шаги быстрые, она бежит от меня, как от заразы.
Я смотрю ей вслед, пока она не скрывается за дверьми, и только тогда отпускаю сжатые кулаки. Ладони влажные от пота, в пальцах – болезненная дрожь, которую я старался не скрыть.
Я стою в шумном, пахнущем больницей холле, и чувствую себя последним идиотом. Столько времени потратил для возвращения к жизни – и всё ради чего? Чтобы услышать: «Мне всё равно» и дать своё молчаливое согласие на собственный приговор.
Я поворачиваюсь и иду к выходу. На улице морозный воздух обжигает лёгкие, и я на секунду замираю, подавившись резкой болью в груди.
Чёрт. Не герой. Калека. Непригодный ни к нормальной службе, ни к нормальной жизни.
Что я могу ей дать? Свои медали? Истории про войну, от которых её тошнило всё это время? Уверения, что я больше не буду? Ей уже не нужно.
Я сажусь в первую попавшуюся маршрутку, еду к Артёму. В голове крутится одна мысль: нужно сделать это правильно. Если уж конец, то достойный. Не с соплями и скандалом, а… по-человечески.
Артём дома. Он молча ставит передо мной чашку крепкого чая и садится напротив, смотрит на меня с сочувствием, от которого мне хочется разбить что-нибудь. – Ну как? Что в больнице сказали? – спрашивает он. – Ничего. Не дошёл до врача. Надю встретил, – бурчу в ответ неохотно – И? – И всё. Через неделю суд. Разводимся.
Артём вздыхает, потирает переносицу. – Архип… может, не надо так сразу? Может, попробовать ещё? Она же не в курсе, что у вас с Мариной всё закончено и что ребёнок не твой... – Она уже не слышит, – перебиваю я его. Голос звучит спокойно, и эта собственная выдержка пугает меня больше, чем истерика. – Ей не нужны мои объяснения. Ей нужна бумажка, которая освободит её от меня. И я её дам.
Я отпиваю глоток обжигающего чая. Решение кристаллизуется, становясь холодным и твёрдым, как лёд. – Артём, мне нужна твоя помощь. – Какая? – он хмурится.
– Уговори её, чтобы от имущества и от помощи не отказывалась. И от алиментов тоже. Я Надю знаю, откажется ведь. Гордая сильно.
Глава 30
(Надя)
Следующий день начался с того, что я проснулась от волны тошноты, такой резкой и всепоглощающей, что едва успела добежать до ванной. Сначала меня выворачивало наизнанку, а когда в желудке уже ничего не осталось, я продолжала сидеть на краю ванны, облокотившись о раковину. Всё тело покрылось холодным потом, в ушах шумело, перед глазами плыло. Я боялась встать и тут же упасть. Вспомнился случай, когда девушка, стоя перед окном, потеряла сознание, да так неудачно, что упала лицом на батарею и выбила передние зубы. Я не столь боялась за зубы, сколько за то, что просто убьюсь и мой сын будет сидеть над моим телом. Сколько? Пока не завоняю? И ведь адрес я никому не дала.
Господи, вот за что? Один раз… Всего один прокля́тый раз с Архипом и то не по своей воле, и вот. Неожиданная беременность.
Я проклинала Архипа. Проклинала тот день, а потом проклинала себя за то, что всё ещё думаю о нём, когда вся моя сущность должна быть сосредоточена на том, чтобы просто не умереть здесь, на полу.
Стёпа, проснувшись, носился по квартире, щебетал что-то про паровозики. Обычно его энергия заражала, а сейчас каждый звук отдавался в висках тяжёлым гулом. У меня не было сил даже встать, чтобы обнять его. Чувство вины – липкое, удушающее – накатило следом за тошнотой. Я – плохая мать. Не справляюсь. А скоро их будет двое.
Сжала кулаки, собрала волю в кулак и, опустившись на колени, доползла до дивана. Стёпа пару раз забрался мне на спину. Подумал, что мы играем в лошадку.
– Сыночка я бы и рада, но сил нет, – прошептала я.
