люди меняются как в лучшую сторону, так и в худшую. А для себя я уже давно уяснила лучше не питать надежд и иллюзий по отношению к людям, тогда реже будешь разочаровываться.
Так, погруженная в мысли, я и зашла в больницу, подошла к гардеробу, расстёгивая на ходу молнию.
Я не смотрела по сторонам. Сделала шаг назад, чтобы пропустить женщину, и налетела на кого-то твёрдого и высокого.
– Осторожно, – голос прозвучал прямо над ухом. Низкий, ровный, тот самый. Сердце не ёкнуло – оно замерло.
Я резко шагнула назад и подняла голову.
Архип.
Он стоял передо мной и был таким же, как полгода назад. Ни худобы на лице, ни скованности в движениях. Ничего не выдавало его, что он был ранен два месяца назад, похудел. Те же плечи, заполнявшие пространство, тот же жёсткий взгляд карих глаз. На нём была обычная гражданская одежда – тёмные джинсы, чёрная водолазка, сверху распахнутая дублёнка. Ни повязок, ни трости.
И всё же лицо стало другим. Скулы немного заострились, выглядели, будто были высечены из гранита.
Мы замерли, разделённые полуметром скользкого линолеума. Гул голосов, шуршание верхней одежды, шаги – всё исчезло. Остались только мы двое и гробовая тишина.
Он нарушил её первым. Его взгляд, быстрый, оценивающий, прошёлся по мне: по лицу без макияжа, по фигуре в простом свитере и джинсах, по рукам, вцепившимся в ремешок сумки. – Надя, – выдохнул он, будто не верил, что это я.
Я не ответила. Только сжала губы.
– Ты… что ты здесь делаешь? – спросил он тихо. Его взгляд снова метнулся по мне, ища признаки болезни.
Паника сжала горло: «Он догадается. Узи. Беременность». Меня бросило в жар.
Нет, не догадается, если сама себя не выдашь, – тут же одёрнула себя. – Прохожу обследование, – выдавила я. – Обычная диспансеризация.
Он кивнул. Его взгляд впился в мои глаза, не отпуская меня ни на секунду. – Как Стёпа? – спросил он тихо. Этот вопрос мгновенно заставил меня ощетиниться. – Хорошо, – отрезала я. – У нас с ним всё отлично. – Я рад, – он будто не услышал моего тона. – И я хотел бы увидеться с сыном.
Я резко выдохнула, чувствуя, как сжатые кулаки дрожат в карманах куртки.
– Я два дня назад приехал, – продолжил он, не дожидаясь моего ответа. – У Артёма остановился. Он говорит, ты никому адрес даже свой не даёшь. Ты что, боишься, что я приеду?
Он, как всегда, спросил в лоб, без хождения вокруг да около. – Не тебя, – выпалила я, и горечь поднялась комом в горле. – А твоей потаскушки. Ещё не дай бог, припрётся в гости, хвастаться вашей радостью о пополнении. Мозгов у неё хватит. Если додумалась позвонить, то и в гости заявиться может. Я уже ничему не удивляюсь в этом мире.
Я видела, как его лицо стало каменным. Глаза сузились. Он опустил взгляд, как бы собираясь с мыслями, а потом снова поднял его на меня. – Я уверен, это не мой ребёнок, – произнёс он чётко, чтобы каждое слово врезалось в моё сознание.
Я скрестила руки на груди, инстинктивно защищая себя – Знаешь, что, Брагин? Мне абсолютно всё равно, твой он или нет. Ты на неё залез. И это уже факт. Неопровержимый. И знаешь что? Я даже рада, что ты приехал. Значит, нас наконец-то разведут. И ты официально сможешь заботиться о своём новом… семействе. А мы с сыном отлично проживём без тебя.
Я произнесла это с ледяным спокойствием, которое стоило мне невероятных усилий. Внутри всё было напряжённо, дрожало, крик рвался наружу. Но я стояла прямо, глядя ему в глаза.
Он не дрогнул. Только губы его слегка побелели от напряжения. Казалось, он сейчас что-то скажет, но он лишь резко, почти грубо, провёл ладонью по лицу, будто стирая усталость. – Разведут, – повторил он без интонации. Потом кивнул, коротко, будто ставя точку в каком-то внутреннем споре. – Ладно. Разведут. Суд через неделю. Придёшь?
– Приду, – ответила я также коротко. – Чтобы поставить подпись и навсегда вычеркнуть тебя из своей жизни.
Глава 29
(Архип)
Надя. Не видел её уже… да, чёрт, со времён того прокля́того дня, как уехал. А ощущение будто десятилетия прошли. Или всё те же полгода, но прожитые в аду.
Она стояла передо мной. И вроде та же. И уже – совершенно другая. Изменилась не внешне – лицо то же, рыжие волосы, упрямый подбородок. Но внутри, в самой сердцевине, будто что-то перековали. Взгляд стал другим. Он смотрит не просто с ненавистью или обидой. Он смотрит будто на незнакомца. На помеху. На досадную формальность, которую нужно поскорее убрать с дороги. А я… я не могу насмотреться. Впитываю каждую чёрточку, каждое движение брови.
Красивая стала. Похорошела. Это заметно даже сквозь эту мешковатую, нелепую кофту, в которую она пытается спрятаться. Щёки не такие впалые, как на той последней фотографии от Артёма. Кожа светлее. Глаза… даже блестят, как со мной не блестели. В них теперь жёсткость, раньше не было.
Без меня похорошела.
Мысль впивается в мозг когтями. Горькая, едкая.
Или… Может, кого нашла? Недаром же прячется от всех, адрес скрывает. Не хочет, чтобы кто-то знал про её нового ухажёра. Чтобы он не столкнулся со мной. Чтобы я не испортил ей эту новую, налаженную жизнь.
Жар. Он поднимается из самой глубины живота, охватывает всю грудь, сжимает горло. Рана под рёбрами ноет в такт сердцебиению. Я даже не могу представить её с другим. Не могу и всё.
Картинка не складывается. Она – моя. Моя жена. До сих пор, по этим дурацким бумагам, она – моя. А в мыслях, в самых тёмных и невыносимых уголках памяти – она навсегда та девчонка, которая смеялась, запрокинув голову, и целовала меня в щёку, когда я приносил первые, дурацкие, заработанные на разгрузке вагонов деньги.
А теперь она смотрит на меня, как на прокажённого. И говорит, что живёт прекрасно без меня.
Я, пока лежал в госпитале, представлял себе, как приеду и всё объясню ей. Приведу железобетонные доказательства, что ребёнок не мой. Расскажу, что с Мариной уже всё кончено. Нет у нас с ней никакой семьи и быть не может.
Но вот Надя передо мной, и я понимаю, что всё без толку. Она не
