и не вышла.
Разговаривали только с ней только по телефону, коротко и по делу: «Заберу в субботу в три», «Он прививку сделал, температура может быть», «Купил ему куртку, оставлю у твоей мамы». Голос у неё стал другим. Ровным, без интонаций. Деловым. Как у того адвоката.
Самым страшным был вопрос, который я не смел задать ни ей, ни даже себе вслух: «А кто теперь с тобой?» Я боялся узнать. Боялся, что если увижу какого-нибудь ухоженного урода, который обнимает её, я просто убью его. Глупо, иррационально, но факт. Ревность, смешанная с бессилием и чувством вины, была таким же едким дымом, как порох после взрыва. Она разъедала всё внутри.
Первые два месяца после возвращения я просто пил. Жил у Артёма, бухал, пытаясь затопить в алкоголе чувство окончательной потери. Артём молча терпел, убирал бутылки, однажды даже вылил всё в раковину и сказал: «Посмотри на себя, Архип. Ты же сам на себя не похож».
Он был прав. Я ненавидел себя. Ненавидел своё отражение в зеркале — опухшее, с потухшими глазами, тень того человека, которым я был. Ненавидел свою слабость.
От алкоголя уже тошнило. И тогда я решил, что если уж не могу контролировать свою жизнь, то хотя бы могу контролировать своё тело. На выплаченные деньги за ранение я купил себе в частном секторе дом.
Вместе с Артёмом, который так и не бросил меня, мы начали бизнес — установка и обслуживание котельных. Он мозги, я — руки, хотя руки поначалу дрожали и плохо слушались. Работа была тяжёлой, грязной, но честной. Она приносила стабильный доход и главное — изматывала до такой степени, что вечером не оставалось сил даже на мысли.
Во дворе своего нового «поместья» я соорудил турники, брусья, сварил из обрезков трубы штангу. Каждое утро начиналось с боли. Сначала я не мог подтянуться ни разу. Рука предательски разжималась. Я висел, скрипя зубами, чувствуя, как шрамы на груди наливаются жаром, и заставлял себя. Раз. Потом два. Потом пять. Месяц за месяцем тело, изломанное войной и бессилием, начало подчиняться. Оно не стало прежним. Оно стало другим — более жёстким, более жилистым, прошитым шрамами, но сильным. Сила стала моим наркотиком, заменой всему остальному.
Марина звонила пару раз. Голос у неё был сладкий, как сироп, и ядовитый, как отрава. Она что-то лепетала про «нашего малыша», про то, как тяжело одной. Я молча слушал, а потом сказал: «Знаешь, Марина, у меня тут друзья из части. Они много чего интересного рассказывают. Например, про твои ночные дежурства с сержантом Петровым. Или про то, что живот у тебя так и не вырос. Перестань звонить». Она забормотала что-то о клевете и бросила трубку. Больше не звонила. Ещё один гвоздь в крышку гроба прошлого.
Казалось, жизнь налаживается в каком-то новом, урезанном, но устойчивом формате. Работа. Тренировки. Редкие встречи с сыном. Артём, забегающий выпить пива на выходных. Тишина в доме, которую я уже не боялся. Пустота, с которой я научился сосуществовать.
Но иногда, чаще всего ночью, когда тело, измотанное тренировкой и работой, наконец отключалось, мне снилась Надя. Как она улыбалась, запрокинув голову. Как пахли её волосы. Как мне было с ней хорошо и спокойно.
Не зря говорят начинаешь ценить что имел, только когда потерял.
Звонок Артёма застал врасплох. Я вынырнул из своих мыслей. Взял трубку. В его голосе, обычно таком уверенном и немного ершистом, была напряжённая, отчаянная нота. Та, что бывает перед самым дерзким выходом или после того, как всё пошло к чертям.
– Слушай, – начал он, не дав мне вставить и слова. – У меня ЧП. Серьёзное. Мне нужно к тебе. С одним... пассажиром. Только до утра.
Я сразу понял, что речь не о его очередной подружке. Что-то случилось.
– Жду, — ответил я.
Что ещё оставалось? Бросить его одного в этой авантюре?
Он бы для меня сделал то же самое. Да уже делал, когда месяцами вытаскивал из запоя и не давал сгнить в собственной жалости.
Когда его машина зарулила во двор, я уже ждал у ворот. Ночи в уже стали прохладнее, хотя август только подошёл к концу. Артём вышел, и из машины появилась она — маленькая, закутанная в куртку, с огромными испуганными глазами. Дочь Вероники. Возможно, и его дочь.
Она прижалась к его ноге, смотря на меня как на потенциального великана-людоеда. В её взгляде была та же настороженность, что я когда-то видел в глазах Стёпы, когда после долгой разлуки он не сразу узнавал меня.
– Это Архип. Он друг, — представил меня Артём.
Друг. Да. Иногда быть другом — значит не спрашивать, зачем ты притащил пятилетнего ребёнка ко мне в два часа ночи, а просто впустить, запереть дверь и начать действовать.
В доме было тихо. Я видел, как Алёна озирается, чувствуя чужую атмосферу. Ей было страшно. И я не знал, как с этим быть. Я не умел быть нежным, не умел обращаться с маленьким, хрупким ребёнком.
– Только до утра, — сразу начал оправдываться Артём. — С первыми лучами солнца едем в частную клинику. Делать тест ДНК.
Глупость. Опасная, безрассудная глупость. Но в его глазах горел тот самый огонь отчаяния и решимости, который ни с чем не спутаешь. Разговаривать сейчас было бесполезно.
– И что, этот твой тест оправдает то, что ты ребёнка украл? — спросил я, чтобы хоть как-то обозначить границу идиотизма.
«Украл» — жёсткое слово, но нужное. Чтобы он хоть на секунду осознал масштаб.
– Не украл, а забрал, – решительно ответил Артём.
Но ругань могла подождать. Сейчас нужно было наладить быт для этой маленькой девочки.
– Ладно, дело сделано. Значит, так. Утром — в клинику. А сейчас ей надо поесть и спать.
Пока Артём на кухне грел пельмени, я стелил на диване в гостиной. Чистое, мягкое бельё, лишняя подушка. Для кого я всё это держал? Надеялся, что когда-нибудь здесь будет спать Стёпа? Может быть. А сегодня здесь будет спать чужая девочка, впутанная в драму взрослых.
Я подслушал их тихий разговор на кухне.
– Бабуля, наверно, сильно волнуется, — сказала Алёна тоненьким голоском. Умная девочка. Чуткая. И она была абсолютно права. Артём говорил что-то успокаивающее, но в его голосе сквозила та же вина, что грызла и меня каждый раз, когда я думал о сыне.
Он уложил её, и она почти
