я увидела, как его лицо изменилось. Словно в голове что-то щёлкнуло, и все разрозненные кусочки – моё исчезновение, моё «спокойствие» и скрытное поведение, этот новорождённый ребёнок, появившийся словно из ниоткуда, – сложились в одну сложный пазл. Он побледнел ещё больше, глаза стали огромными.
– Так… она моя? – вырвалось у него, и в этом вопросе было столько надежды, что у меня просто не поднялась рука солгать. Да и зачем теперь?
– Да.
– Моя, – прошептал он.
Его лицо просветлело, каменная маска растаяла, уступив место изумлению. Он протянул руки к кроватке, большие, сильные, но сейчас они дрожали.
– Архип, – я остановила его. – Руки сначала надо вымыть. Ты с улицы.
Он замер, посмотрел на свои ладони и быстро кивнул. Без слов развернулся и вышел в коридор. Я слышала, как включилась вода в ванной.
Я подошла к кроватке, подхватила на руки мою крошку. Мия успокоилась почти мгновенно, уткнувшись носом мне в грудь. Я прижимала её к себе.
Архип вернулся. Руки были красными от горячей воды. Он стоял передо мной и ждал.
– Ты дашь мне её? – спросил он так тихо, так неуверенно, что у меня снова предательски защемило сердце.
Я смотрела на него. На этого мужчину, который предал меня, который принёс столько боли. На его лицо, сияющее сейчас таким непривычным, детским восторгом. И на свою дочь, которая была частью его, хотела я этого или нет. После секундного раздумья я кивнула.
Осторожно, боясь сделать что-то не так, он принял Мию из моих рук. Он держал её так, как будто она была сделана из самого тонкого хрусталя. Поднял чуть выше, чтобы лучше видеть её личико. Мия сморщила носик, но не заплакала, лишь удивлённо посмотрела на незнакомого великана своими синими глазками-щёлочками.
И тогда я увидела, как на лице Архипа, на этом обычно суровом, замкнутом лице, расцвела улыбка. Несмелая, растерянная, но такая искренняя и сияющая, что в комнате будто стало светлее. Он смотрел на дочь влюблёнными глазами.
Он даже не спрашивал, почему я ничего не сказала. Не требовал объяснений, где я была все эти месяцы. Он просто смотрел на неё и светился.
Глава 35
Мир как будто перестал существовать. Была только она, маленький, тёплый свёрточек в моих руках. Всё остальное – и Надя, застывшая у двери, и эта квартира, и семь месяцев боли, и даже ревность, которая разъедало в груди дыру – всё это испарилось.
В моих ладонях лежала моя дочь.
Мозг, за секунду до этого разрывавшийся от противоречий – шока, гнева, непонимания, – теперь работал с кристальной ясностью, только на одну задачу: держать правильно. Не сжать. Не уронить. Чувствовать её вес, её дыхание, биение её крошечного сердца сквозь тонкую ткань распашонки.
Она смотрела на меня. И пусть все врачи мира утверждают, что дети первые недели ничего не видят, я был уверен, что она смотрит на меня. Серьёзно нахмурив бровки, с осуждением. И в её взгляде я видел укор, словно она говорила: Эй, папа, ты бессовестный. Почему опоздал на моё рождение?
К моему стыду, рождению Стёпы я так не радовался, как этой маленькой принцессе.
– Мия, – прошептал я.
Мы с Надей выбирали его в те счастливые вечера, когда лежали, обнявшись, и мечтали о ещё одном малыше.
«Мия. Как музыка», – сказала тогда Надя. И я согласился.
А потом… потом всё полетело в тартарары. И я думал, это имя навсегда останется лишь эхом в пустоте.
А теперь она здесь. И имя её – Мия.
Я поднял голову, встретился взглядом с Надей. Она стояла, прижавшись к косяку, руки скрещены на груди в защитном жесте. Лицо бледное, глаза огромные, полные слёз, которые она отчаянно сдерживала. В них читалось всё: страх, усталость, обида, и какая-то бездонная, щемящая грусть. Но главное в нём не было того ледяного отчуждения, к которому я привык за эти месяцы.
И в этот момент до меня, наконец, дошло. Всё. Полная картина.
Она выносила и родила нашего ребёнка. Хотя могла избавиться. Она пряталась от меня. Потому что… потому что я был последним человеком, которому она могла доверить такую новость. Потому что я уже однажды всё разрушил. Потому что она боялась. Боялась моей реакции, давления. Боялась, что я снова причиню боль.
Груз этой мысли обрушился на меня, придавив своей тяжестью.
Мия пошевелилась, издала тихое, недовольное кряхтение. Инстинктивно я прижал её чуть ближе к груди, начал слегка покачивать. Она сразу утихла, уткнувшись носиком в предплечье. Это простое, естественное движение вызвало новый взрыв чувств внутри – щемящую нежность.
– Архип, – почти беззвучно прошептала Надя. – Тебе пора.
Я понял, что она права. Но мысль о том, чтобы уйти отсюда, оставить их снова, причиняла физическую боль. Будто стоит мне выйти из квартиры и я снова погружусь в темноту.
– Надя… – начал я, глядя на дочь, а не на неё, боясь встретить в её глазах отказ. – Разреши… ну, побыть ещё с детьми. Я не буду мешать. Просто… не могу уйти прямо сейчас.
– Архип, нет, – Надя была, как всегда, неумолима. – Я не готова.
Я уже открыл рот, чтобы возразить, умолять, найти хоть какие-то слова, но этот момент в дверном проёме показалась маленькая фигурка в пижаме с машинками. Стёпа. Он протёр сонные глаза, посмотрел на маму, потом на меня, и шагнул мне навстречу.
– Папа! Ты приехал! – он обнял мою ногу.
Всё внутри перевернулось. Я осторожно уложил Мию обратно в колыбельку. Она сморщилась, но не заплакала. Освободив руки, я наклонился и поднял сына. Стёпа обвил мою шею ручками и прижался щекой к щеке.
– Папочка, ты останешься?
Надя застыла, её взгляд метался между мной, сыном и дочерью.
– Архип, – позвала она. – Давай выйдем из комнаты, Мия спит. Стёпа, папа… папа ненадолго.
Мы вышли в коридор. Надя показала жестом, чтобы я следовал за ней.
– Ты… будешь кофе? Или чай?
– Кофе. Пожалуйста, – ответил я, всё ещё держа на руках прилипшего ко мне Стёпу.
Кухня была маленькой, уютной. Надя всегда умела создать уют, раньше я это принимал как должное, а теперь осознал это её необычное умение, её талант. Она налила кофе, поставила кружку на стол передо мной. Я усадил Стёпу на колени. Он тут же начал ёрзать, лезть
