обниматься, рассказывать про садик и машинки. Я обнял его, прижимая к себе, впитывая каждое его движение, каждый звук.
Надя села напротив. Между нами повисла неловкая тишина, которую я так хорошо знал по нашим последним разговорам по телефону. Раньше я бы просто сидел и терпел её, прячась в молчании, как в броне. Но сейчас я понимал – эта броня меня погубила. Молчанием я потерял жену. Молчанием я пропустил рождение дочери. Если я хочу хоть какого-то шанса, нужно говорить. Даже если слова будут дурацкими, неуместными.
– Как… как у тебя дела? – выдавил я из себя наконец.
Надя пожала плечами, не глядя на меня, разглядывая узор на столешнице.
– Нормально. Как обычно. Всё вроде… нормально. – Потом, будто вспомнив о светских условностях, добавила: – А у тебя?
– Всё хорошо, – так же автоматически начал было я, но тут же поймал себя. Ложь. Всё было хуже некуда, пока полчаса назад я не узнал о Мии. Я должен быть честным с ней.
– Артём… мы с ним дело небольшое дело открыли. Котельные ставим, обслуживаем. Работа идёт. Деньги есть.
Я сделал паузу, глотнул кофе.
– Надя… тебе… хватает того, что я присылаю?
Она кивнула, наконец подняв на меня взгляд. В нём была привычная настороженность.
– Хватает. Спасибо. Я… я тоже работаю. Вяжу на заказ. Пледы, детские вещи. Всё нормально с финансами.
– Это хорошо, – пробормотал я, и снова наступило молчание, которое давило сильнее, чем любая физическая нагрузка. Нужно было говорить дальше. Ломать эту стену.
– А как… – в этот раз начала Надя. – Как рана? Беспокоит?
Вопрос застал врасплох. Я непроизвольно положил ладонь на грудь, туда, где под кожей и мышцами всё ещё ныло, напоминая о том дне.
– Уже лучше. Почти не беспокоит. Только когда устану сильно.
Я хотел добавить что-то, но в этот момент Стёпа, снова хотел залезть ко мне на колени, его маленькая ручка дёрнулась к столу и смахнула мою кружку.
Всё произошло мгновенно. Горячий кофе хлынул мне прямо на живот, пропитывая тонкую ткань футболки. Первым делом я отдёрнул Стёпу, чтобы на него не попало. Потом вскочил от неожиданности и резкого жжения.
– Стёпа! – в ужасе вскрикнула Надя вскакивая. Убедившись, что с сыном всё нормально, она перевела взгляд на меня.
– Архип, быстро, снимай! Горячо же!
Боль была острой, но не сильной – кофе успел немного остыть. Я послушно схватился за подол футболки и одним резким движением стянул её через голову.
И Надя издала короткий, сдавленный звук, похожий на стон. Я поднял на неё взгляд. Она стояла, застыв, её глаза были прикованы к моей груди. Не к красному пятну от кофе на животе. А выше. К тому, что было на груди.
Я сам почти забыл, как это выглядит со стороны. За месяцы я привык к своим шрамам. Они были частью меня, как зарубки на прикладе. Но сейчас, под её взглядом, полным чистого, неподдельного ужаса, я увидел их заново. Уродливый, рваный кратер под ключицей, где вошёл осколок. Длинная, грубая линия от грудной кости почти до подреберья – след операции, когда меня вскрывали, чтобы достать то, что чуть не доконало. И ещё несколько меньших, но не менее отталкивающих отметин.
– Боже… Архип… – прошептала она, и её рука сама потянулась ко мне, но замерла в воздухе, не решаясь прикоснуться.
Глава 36
Это было страшнее любой картины, которую могло нарисовать воображение. Хуже, чем все мои ночные кошмары о войне, которые мучили меня, пока он был там.
Его грудь... Я думала, знаю, что такое шрамы. У Стёпы был шрам на коленке после падения. У меня – шрам, когда в детстве распорола ногу, когда спрыгнула с крыльца прямо на осколок от бутылки. Но шрамы Архипа... это было нечто иное. Это была не просто отметина. Я почти физически почувствовала, как вонзился тот осколок, разрывая плоть, кость, жизнь. Длинный, грубый, багровый шов, будто его грудь буквально разрезали пополам и сшили обратно. И ещё, ещё...
Я не могла дышать, ничего не могла сказать. Да и что сказать? Мне жаль? Прости, что меня не было рядом, когда тебя с того света доставали?
Рука сама потянулась, чтобы коснуться, убедиться, что это действительно реально, но остановилась в сантиметре от кожи. Я боялась прикоснуться.Боялась, что это прикосновение может для него что-то значить. Я помнила, как он не любил, когда его жалели. Но взять себя в руки было непросто.
– Боже... Архип... – из груди вырвался сдавленный стон. – Это всё... ужасно.
Он стоял, неподвижный, полуобнажённый и смотрел на меня.
– Всё не так плохо. Это просто выглядит так, – он ещё пытался меня успокоить.
Я вспомнила то утро. Звонок Артёма. Его сдавленный, чужой голос: «Надь, его подбили. Тяжело. Летят в Москву». Я вспомнила холодный ужас, парализовавший всё тело. Вспомнила ту больничную палату, его бледное, обезображенное болью лицо под кислородной маской, и Марину, держащую его руку. Тогда я видела только её. Видела только его предательство. А его раны, его боль были для меня частью кошмара, который он навлёк на себя сам.
Но теперь я поняла, что не знала ровным счётом ничего. Не знала, через какой ад ему пришлось пройти, чтобы просто выжить. Мне в голову не приходило, что рана могла быть настолько ужасна. Я гнала эти мысли подальше от себя и была слишком поглощена своей болью и своей обидой.
– У тебя есть чем прикрыться? – вопрос Архипа вырвал меня из воспоминаний.
– Только если плед, – ответила я после минутной заминки. – Мужской одежды у меня нет.
Архип кивнул. Я вышла из кухни. В зале, накинутый на подлокотник дивана, лежал связанный мной плед. Я вернулась на кухню и молча протянула ему плед. Он взял и накинул на плечи, тщательно прикрывая шрам. У меня снова защемило сердце.
– Ещё кофе? – спросила я
– Спасибо, – пробормотал он.
Я села напротив, поставила перед ним кружку. Молчание снова повисло в воздухе, но теперь оно было другим. Оно было заполнено невысказанными вопросами.
– Архип… – начала я неуверенно. – Расскажи, как это произошло.
Он вздрогнул. Его пальцы сжались вокруг кружки.
– Что рассказывать? Попал под обстрел. Всё.
– Но… как тебя нашли? Как доставили? –
